Мы должны отметить, что социальные последствия автоматизации - одна из центральных тем социальной теории со второй половины 1950-х годов. Это связано с укреплением и распространением «фордистских принципов производства» или «фордизма» (как базового способа крупномасштабной социальной и экономической организации в индустриальном обществе). Дэвид Харви показал, как после пика развития фордизма социальные теоретики обсуждали социальное государство, государство благосостояния, что было связано с сильным профсоюзным движением и развитыми механизмами партийного представительства труда в политических структурах развитых индустриальных обществ. Но при переходе от фордизма к постфордизму То есть к процессу постиндустриальной трансформации современных обществ, управляемому финансализацией капитала и характеризующемуся резким сокращением доли крупного индустри-ального производства, ускоренной автоматизацией и роботизацией остающейся промышленности, значительным повышением экономической роли сферы луг, а также приватизацией общественного сектора в сочетании с эрозией традиционных способов разрешения конфликтов между трудом и ка-питалом на основе профсоюзов и массовых партий. тема также сошла на нет (Harvey, 1989: 125-172). Теперь, в условиях развития и распространения «радикальных технологий» (Адам Гринфилд), таких как, например, зБ-печать, машинное обучение и т. д., мы наблюдаем очередную волну дискуссий об автоматизации, а с ней - и новый этап постановки вопроса о социальной политике государства. Хотя некоторые видят основную причину обсуждений базового дохода именно в этой новой волне стремительной автоматизации, в итоге они соглашаются с тем, что сюда «добавляются другие факторы, и их взаимодействие настолько сложно, что точно установить вес каждого из них оказывается невозможно» (Ван Парайс, Вандерборхт, 2020: 13). Однако мы можем сказать, что это не так, и настоящие (а не футурологические) проблемы для нынешних дискуссий в социальной философии - это труд и «бесполезные работы», а вовсе не автоматизация. Но многие авторы делают упор именно на последнем факторе.
Вторая причина актуализации темы базового дохода в междисциплинарных научных дискуссиях - это эксперименты по введению базового дохода в некоторых западных (и не только) странах. Речь идет главным образом о тех экспериментах, которые попали в радары медиа: о Швейцарии, чьи граждане на всеобщем референдуме высказались против базового дохода, и о Финляндии, где эксперимент с базовым доходом свернули, так как он не дал желаемых результатов. Это, не говоря уже об Италии, в которой то, что называется введенным «базовым доходом», просто не соответствует ключевым признакам самого понятия. Более того, краткосрочные государственные и даже частные (участие компаний-лидеров Силиконовой долины) эксперименты по введению базового дохода были проведены в Канаде (провинция Онтарио, 2017-2019) и США (штат Гавайи, 2017 и Стоктон, штат Калифорния, 2019), а также, что любопытнее - в Намибии (2008-2009) и Кении (Найроби, 2017). Почти во всех случаях ученым и политикам было важно понять, каково влияние базового дохода на мотивацию к труду. И почти во всех случаях стало известно, что эта мотивация невысока. Все это, конечно, не может не провоцировать широкие дискуссии.
Но куда важнее для дискуссий о базовом доходе становится трансформация экономики в условиях современного «гибкого капиталистического накопления и производства» (Harvey, 1989). Как отмечают большинство исследователей, экономика становится прекарной (Стэндинг, 2014; Crouch, 2019). Кто-то использует другие термины, как, например, Колин Крауч, называя ее «гигономикой». Самозанятость и частичная занятость угрожают благополучию не только «нового класса» социально не защищенных людей, но и благополучию людей вообще, поскольку отношения труда и капитала претерпевают серьезные изменения, а само будущее труда вызывает все больше и больше опасений. Своей книгой «Прекариат: новый опасный класс» (2011) Гай Стэндинг, давний сторонник базового дохода, определенно спровоцировал широкие дискуссии о базовом доходе среди экономистов. Эти дискуссии сегодня отзываются эхом в книгах о «будущем экономики». И хотя Стэндинг предлагал довольно мрачный прогноз развития ситуации в том случае, если его предложения не будут претворены в жизнь, сегодня социальноэкономические теоретики не спешат с ним соглашаться. Тот же Крауч отмечает, что «гигономике не суждено превратиться в парадигматическую форму трудовых отношений будущей цифровой экономики», потому, что «фирмы могут получить значительную часть того, что им приносит гиг-форма занятости, обращаясь к другим формам прекаризации, а также успешно лоббируя отмену гарантий стандартной занятости» (Crouch, 2019: 9-10). Таким образом, Крауч обращается к теме базового дохода, но делает это с максимальной осторожностью.
Мы назвали три причины актуализации темы базового дохода - автоматизация, реальные эксперименты с введением базового дохода и проблемы труда и занятости в меняющейся экономике (работы) Оговоримся, что труд и работа могут быть синонимами, но могут и не быть. Обычно авторы, за-являя о том, что люди будут «работать» (за деньги) меньше, используют слово «work», в то время как слово труд (labor) обладает многими смыслами (и не всегда предполагает оплату, поскольку трудиться можно не только ради оплаты). Например, Срничек и Уильямс мечтают именно о мире «без работы».. Есть еще одна причина, которая, несмотря на то что касается скорее работы, оказывается не столько социальноэкономической, сколько морально-политической. Именно поэтому мы выделяем ее особо и фактически называем главной для проблематики базового дохода (в третьей части статьи мы объясним, почему это так).
В 2013 году американский антрополог Дэвид Грэбер написал эссе о «бесполезных работах» (Bullshit Jobs) «Bullshit Jobs» может переводиться на русский по-разному, соответственно, с разными конно-тациями, например, как «бредовая работа», «паршивая работа» и т. д. Имея в виду всю возможную палитру переводов термина, в данном случае мы будем использовать «бесполезная работа», поскольку такой вариант перевода уже существует., которое породило обширные дискуссии и которое можно охарактеризовать как «скандальное». Ссылаясь на знаменитые прогнозы Кейнса (Кейнс, 2009), Грэбер отмечал, что при нынешнем высоком уровне техно- логизации мы все уже должны были бы жить в предсказанном им мире - работать в разы меньше, а процветать - в разы больше, ведь рабочие места в промышленности, как и предсказывалось, действительно были автоматизированы и сокращены. Однако вышло так, что технологии, которые должны были облегчать жизнь людям и освобождать их время, почему-то стали использоваться для того, чтобы «все мы стали работать больше». Почему так сложилось? Грэбер поставил под сомнение наиболее расхожий ответ на вопрос о том, почему прогноз Кейнса не сбылся. Как правило, большинство авторов сходились на том, что Кейнс не учел фактор возрастающего консюмеризма. То есть в идеале люди в самом деле могли бы работать меньше, но при этом и меньше потреблять, так как работа обеспечивает условия и средства для потребления. Считается, что в итоге люди коллективно выбрали больше работать и больше потреблять. Но это, как настаивает Грэбер, совершенно не так. Потому что в итоге возникли бессмысленные и бесполезные работы, и теперь: «Масса людей в Европе и Северной Америке тратят все свое рабочее время на выполнение заданий, в необходимость которых не верят сами» (Грэбер, 2013).
Грэбер утверждал, что мы являемся свидетелями раздувания «не столько сферы „услуг“, сколько административного сектора, сферы финансов и телемаркетинга, беспрецедентного расширения секторов корпоративного права, управления образованием и здравоохранением, человеческими ресурсами и связями с общественностью. Это именно то, что я называю бесполезной работой» (Грэбер, 2013). По мнению Грэбера, подобная занятость приносит людям моральные страдания и не имеет никакого положительного эффекта. Иными словами, несмотря на угрозы все большего ухудшения положения «прекаритата» или автоматизации и, как следствие, упразднения многих профессий, «бесполезные работы» будут существовать всегда. Что с этим делать?
В 2013 году, как уже отмечалось, Грэбер просто констатировал патологию, и мы еще вернемся к этой теме, а пока заметим, что поставленный им диагноз оказался резонансным, в том числе для тех, кто обсуждает базовый доход. В контексте дискуссий о всеобщем базовом доходе имя Дэвида Грэбера всплывает с завидной регулярностью (Маяцкий, 2015: 76; Мейсон, 2015: 388; Гринфилд, 2018: 274-275; Ван Парайс, Вандерборхт, 2020: 46, 295), и многие используют его знаменитое эссе как аргумент (Брегман, 2018: 182). Одним словом, «теория бесполезных работ» в данном случае имеет непосредственное отношение к базовому доходу и особенно важна для нас в связи с логикой современного капитализма. Далее мы рассмотрим понятие базового дохода в работах его главного теоретика Филиппа Ван Парайса (и его соавтора Янника Вандерборхта) и, чтобы пояснить ключевой пункт для социально-философской проблематизации данной темы, сравним их подход с подходом других авторов - Ника Срничека и Алекса Уильямса.
Содержание социальной теории базового дохода
Итак, мы рассмотрели причины актуализации темы базового дохода во втором десятилетии XXI столетия. Учитывая все эти факторы, мы можем сказать, что данная тема объединяет людей разных политических ориентаций - как левых, так и правых - но, разумеется, далеко не все они выступают за эту идею. Взглянув на понимание базового дохода у авторов всего спектра политических идей, мы можем увидеть, насколько оказываются близки друг другу авторы, казалось бы, противостоящих политических взглядов. Давайте посмотрим на аргументы основных сторонников базового дохода, чтобы понять, в чем именно сходятся разные идеологические позиции. Но для того, чтобы понять, о чем именно ведутся дискуссии и как нам относиться к их предмету, необходимо также осуществить элементарную процедуру - определить, что же именно подразумевается под всеобщим базовым доходом. Дело в том, что практически все, кто пишет на эту тему, в единодушном порыве приветствуют утопию базового дохода, но оказывается, что единого понимания этого термина не существует. Очень часто авторы понимают под базовым доходом одно и то же, но при этом очень важными остаются некоторые нюансы.
Ключевым пунктом программы своей социальной теории базовый доход делают, например, британские новые «новые левые» Ник Срничек и Алекс Уильямс. Их «посткапитализм», который, что важно, представляет собой все еще капиталистическую формацию, включает четыре главных требования: это автоматизация, сокращение рабочей недели, базовый доход и упразднение трудовой этики. Все четыре пункта - это именно их требования. То есть авторы, не утверждают, что автоматизация уже наступила, но настаивают, чтобы она наконец была осуществлена капиталистами. Все четыре пункта программы взаимообусловлены. Так, автоматизация повлечет за собой сокращение рабочей недели, ввиду этого неизбежное сокращение зарплаты рабочим потребует дополнительного обеспечения их жизни, что найдет свое выражение в базовом доходе. И в конце концов человечество, по мнению Срничека и Уильямса, должно освободиться от диктата трудовой этики, неуместной в условиях посткапитализма, и тогда наступит желаемое «царство свободы».
Призывая к реализации программы безусловного базового дохода, Срничек и Уильямс отмечают, что «нужно артикулировать три ключевых фактора, чтобы эта мера была осмысленной». Такой доход «должен обеспечивать достаточный доход для приемлемого уровня жизни; он должен быть всеобщим, то есть предоставляться каждому без всяких дополнительных условий; и, наконец, он должен дополнять социальное государство, а не служить ему заменой» (Срничек, Уильямс, 2019: 173). Срничек и Уильямс утверждают, что их проект является нормативным, а не описательным, политическим, а не экономическим. Это означает, что само значение безусловного базового дохода как политического требования у них сводится к четырем факторам. Во-первых, это желание не только экономических изменений, но и политических. То есть имеется в виду не просто перераспределение средств, но изменение отношений труда и капитала. Тем самым пролетариат, получив возможность не соглашаться на работу лишь бы получить средства для существования, высвободится от зависимости от капитала. Во-вторых, неустойчивая занятость и безработица благодаря базовому доходу выйдут из состояния нестабильности, получив свободу для маневра. В-третьих, будет произведен перерасчет ценности разных типов труда, и тогда работа будет измеряться не только в терминах доходности, но также и в своей «сущности»: неоплачиваемые профессии начнут цениться больше. В-четвертых, базовый доход упраздняет предрассудки традиционного социального государства, основанные на том, что кормилец - всегда мужчина, и тем самым предоставляет свободу женщинам (Срничек, Уильям, 2019: 171-179).
Вышеназванные факторы подтверждают нормативный характер позиции Срничека и Уильямса. Проблема заключается в том, что эта нормативность - особенная, она идеологическая. Иными словами, их этическая позиция произрастает из идеологической, а не наоборот, что чревато некоторыми противоречиями. Например, они заявляют о необходимости отказаться от культуры труда (то есть от конвенционального требования иметь оплачиваемую работу и быть занятым), но постоянно обращаются к теме отношений труда и капитала. В таком случае, где логика в том, что они требуют упразднения работы (и культуры работы как таковой), но при этом сама работа останется, так как они выступают лишь за сокращение рабочей недели до четырех дней? Вероятно, ее следует упразднить, а всем позволить заниматься, чем захочется, имея досуг, предполагающий труд, или проводя время в праздности. Не обращая внимания на некоторые детали, Срничек и Уильямс требуют слишком многого. К этому мы вернемся позже. Пока же заметим, что нормативный характер такой позиции базируется на их видении посткапитализма, но целью всех их политических требований (автоматизация, сокращение рабочей недели, базовый доход и упразднение трудовой этики) они провозглашают свободу. В этом они не оригинальны: любой из сторонников безусловного базового дохода утверждает свободу в качестве главной ценности. Если для Срничека и Уильямса свобода это цель, то для Филиппа Ван Парайса и Янника Вандерборхта это нормативный критерий сам по себе. Давайте посмотрим, есть в позициях двух идеологических лагерей какие-то отличия, и если есть, являются ли они существенными.
Ван Парайс и Вандерборхт исходят не из идеологии, но из этической позиции, считая, что нормативный критерий, который помогает обосновать необходимость введения безусловного базового дохода - это «степень свободы, а если быть более точными - реальной свободы каждого члена общества, а не только богачей» (Ван Парайс, Вандерборхт, 2020: 11). Важно, что в целом сам «левый либертарианец» Ван Парайс ранее отмечал, что безусловный базовый доход является проявлением «настоящего либертарианства» (Van Parijs, 1998: 25-29), однако в совместной с Вандерборхтом книге он не акцентирует на этом внимания. Как авторы видят безусловный базовый доход в одной из самых последних редакций этой идеи? Его условия таковы: он является индивидуальным, то есть не привязанным к домохозяйству, всеобщим и должен выплачиваться без каких-либо обязательств (то есть он безусловен).
Первый пункт предполагает ответ на вопрос, кому и на каких условиях должен выплачиваться безусловный базовый доход. Ван Парайс и Вандерборхт полагают, что, вне всякого сомнения, доход должен выдаваться не на семью (домохозяйство), но строго индивидуально. Авторы, конечно, осведомлены обо всех сопутствующих этому требованию затруднениях. Например, как быть в случае полноценной семьи, где два кормильца (при условии, что несовершеннолетним детям тоже выплачивается базовое пособие, только меньше), или в случае семьи, в которой проживает много совершеннолетних? Денежные средства должны предназначаться не только мужчине, но каждому индивидуально, то есть и женщине, и всем остальным членам домохозяйства, потому что таково условие индивидуальных выплат. Это обеспечит свободу женщинам.