Материал: basin_eia_semanticheskaia_filosofiia_iskusstva

было отмечено, что имеет место некоторая тенденция к изоляции отдельных «слов» и к переоценке изолированного рассмотрения отдельных составных частей языка (14, 77). Весьма спорным является утверждение, что роман содержит минимум оценки того, что обозначается, а также ряд других положений, на которых мы здесь останавливаться не будем.

Предложенная классификация типов речи Морриса покоится на двух основаниях. Одним из них является «модус значения». Рассмотрим это основание поближе. Уже говорилось, что в сущности Моррис дает традиционную для семантиков дифференциацию значений. Недостаток прежних (в том числе и ричардсовских) дифференциаций значений он видит в отсутствии бихевиористских критериев этой дифференциации. Он и пытается дать такой критерий, опираясь на различие в склонностях к реагированию. Мы не будем здесь вновь анализировать бихевиористский подход Морриса к этому вопросу. Сошлемся только на тот факт, что многие комментаторы отметили его несостоятельность и в вопросе о дифференциации модусов значения. В особенности было указано, что Моррису фактически не удалось отличить характеризующий модус от оценивающего (16, 328; 19, 267).

Как бы отвечая на критику, Моррис в «Значении и значимости» ввел дополнительные разъяснения. Напомним, что в этой книге «значение» отличают от вещей (денотатов) и от ментальных сущностей, т.е. фактически от понятий, идей. В позитивном плане «значению» дается весьма общая и неясная характеристика как аспекта поведения, включающего знаки. В этой работе мы уже не встречаем претенциозного замысла указать бихевиористский критерий модусов значения. Теперь модусы, или, как они называются в этой работе, «измерения» значения, – характеризующий, оценивающий и предписывающий – отличаются в зависимости от их отношения (reference) к различным аспектам среды и поведения. Характеризующие измерения указывают на наблюдаемые свойства объектов, выступающие как

285

раздражители; оценивающее измерение – на совершенные (consummatory), подкрепляющие свойства объектов, предписывающее измерение указывает на инструментальный характер акта и поведения. В отличие от эмотивистов и вместе с прагматистами (Дьюи и др.) Моррис считает, что все знаки имеют значение, а значит, отношение (reference) к среде и поведению. В то же время вместе

сэмотивистами он выделяет «нормативные» термины (оценивающие и предписывающие), которые нельзя характеризовать лишь в терминах «значения». Они имеют иные виды интерпретант, а именно то, что эмотивисты обозначают как «установки» и «эмоции».

Такова точка зрения Морриса, вызывающая ряд вопросов и возражении. Если нормативные термины, например оценивающие, недостаточно охарактеризовать лишь в терминах «значения», тогда дифференциация измерений «значения» на характеризующие и оценивающие, которая совершается без привлечения «интерпретанты», фактически не осуществляется. Это верно и в отношении предписывающего измерения. И те различия, которые указываются Моррисом, – это различия внутри одного характеризующего измерения. Остается также неясным, всякое ли характеризующее измерение становится оценивающим при наличии специфической интерпретанты (например, эмоции) или только то, которое выделяет Моррис как «оценивающее». По-видимому, ближе к истине второе: особый характер свойств («совершенные» и пр.), с которыми связано данное характеризующее измерение, порождает специфическую интерпретанту («установки», «эмоции»). Несколько позже мы остановимся на том, как Моррис связывает оценивающее измерение

сотнесенностью к ценностным свойствам или просто к ценностям. Если теперь кратко суммировать точку зрения, изложенную в работе «Знаки, язык и поведение», то она сводится к следующему. Произведение искусства рассматривается как тип речи, в котором используются различные знаки, среди них изображения играют важную роль, но они не являются единственными знаками. Знаки имеют различные модусы (или измерения) значе-

286

ния, но наиболее характерным является оценивающий модус. Это значит, что в этом случае знаки обозначают ценности. Знаки в искусстве используются для того, чтобы вызвать у воспринимающего определенное отношение к обозначенным ценностям. Моррис по-прежнему утверждает, что роль изображений в искусстве огромна (5, 274), и в этом смысле его прежние статьи сохраняют свое значение. Однако теперь произведение искусства не рассматривается им в целом как изобразительный знак. Считать иконический знак лишь одним из компонентов (среди других) произведения искусства – это значит не просто «дополнить» прежнюю точку зрения, согласно которой произведение искусства в целом является иконическим знаком, но сформулировать другую, «альтернативную» точку зрения. В работе «Значение и значимость» он вновь возвращается к точке зрения своих ранних статей (хотя прямо об этом он нигде не пишет), утверждая, что эстетический тип речи в целом в некоторых важных аспектах является иконическим (8, 73). Такой «возврат» к старому с учетом новой классификации типов речи по «измерениям» и «использованию» знаков внутри произведений искусств представляется шагом вперед.

В связи с модусами значения и разновидностями использования знаков Моррис рассматривает вопрос о «выразительности». Наиболее полное истолкование «выразительности» Моррис дает в работе «Знаки, язык и поведение». В моррисовской концепции выразительности есть, несомненно, ряд важных моментов. Главный из них состоит в том, что состояние человека, использующего знаки, не включается в значения знаков. Это положение при правильном его истолковании может служить гносеологической основой отрицания ложных эстетических теорий, рассматривающих искусство как «самовыражение» художника, его эмоций, инстинктов, подсознания, субъективных намерений и пр. Отказ от субъективизма, от теории «самовыражения» имеет место и у Дьюи, учителя Морриса, в области эстетики. К недостаткам этой концепции можно отнести то, что, обозначив термином

287

«выразительность» лишь выражение состояния человека в самом факте производства знаков, Моррис «ушел» от рассмотрения таких явлений, которые собственно и составляют самое главное в проблеме «выразительных» знаков.

Имеется только намек на это, когда в примечаниях Моррис со ссылкой на лейбницево понимание «выразительности» цитирует его слова, что «одна вещь выражает другую… когда имеется постоянное и отрегулированное отношение между тем, что может быть сказано об одной и о другой» (5, 257). Анализ соотношения выразительности и изобразительности в искусстве, в частности в изобразительных искусствах, имеет огромное теоретическое значение (см. 12). Но этот аспект проблемы также выпал из поля зрения американского семиотика.

4. Изобразительный знак и искусство

В предыдущем изложении мы уже останавливались на эволюции взглядов Морриса на место и роль изобразительного знака в искусстве: от характеристики произведения искусства в целом как изобразительного знака, обозначающего ценность, к эстетическому типу речи с оценочным использованием разнообразных знаков, по преимуществу изобразительных, как наиболее характерных для него, и вновь к иконичности как общему, важному аспекту искусства в целом. Моррисовская концепция изобразительного знака и его места в искусстве вызвала оживленную дискуссию как в лагере сторонников семантической эстетики, так и среди ее противников. В статье «Эстетический знак и изображения», написанной совместно с Д. Гамильтоном, а также в книге «Значение и значимость» Моррис разбирает критические замечания и делает некоторые «выводы» из критики. Рассмотрим вкратце эти замечания и сделанные Моррисом «выводы».

Моррис признает правильными замечания (Ричи, Робертса, Амикса) о том, что необходимо четко различать вопрос об иконичности произведения искусства в целом и об иконичности знаков, используемых внутри

288

произведения искусства. Но он не согласен с утверждением (Амикса, Ричи), что «иконичность» – это не семантическая проблема, а синтаксическая. Другое дело, что внутри иконического знака, например картины, можно анализировать синтаксические отношения.

Критика указала также на то, что необходимо проводить более четкое различение между иконическим и неиконическим знаками. Трудность заключается здесь в том, какие общие свойства и как много должно их быть, чтобы называть знак «иконическим». Ч. Моррис и Д. Гамильтон предлагают обойти эту трудность, устранив дихотомию «иконичности» и «неиконичности» и заменив ее шкалой изобразительности. Так как изобразительность не подчинена строгим правилам, суть дела в степени ее наличия. По мнению авторов, такой подход устраняет вопрос о том, какую совокупность свойств надо брать, чтобы удовлетворить определению иконичности. Разумеется, это не снимает вопроса о том, какие свойства существенны для изображения. В различных знаковых ситуациях они варьируются (9, 361). Способ определения «иконичности», предложенный здесь авторами, не представляется удачным. Более продуктивным, по-видимому, является выделение понятия «изображения» путем ограничения наиболее общего понятия сходства, каковым является разработанное в математических науках понятие изоморфизма.

В работе «Значение и значимость» Моррис вводит еще некоторые уточнения. Наличие простого сходства, говорит он, еще недостаточно, чтобы одно явление считать изображением другого. Репродукции по отношению друг к другу не являются иконическими знаками, они становятся таковыми лишь в особом случае – по отношению к оригиналу. Сам знак-передатчик может иметь различные значения в разных знаковых процессах. Так, рисунок для историка искусства может быть знаком стилей автора и пр.

Особо Моррис останавливается на критике его положения о том, что знак-передатчик изобразительного знака находится среди тех предметов, которые он мо-

289