Источниковая база исследования весьма широка. В нее входят как широко известные источники, так и многочисленные архивные документы. К первой категории относятся двухтомные дневники де Любака - «Тетради Собора», подготовленные к изданию и снабженные комментариями автором монографии [de Lubac, 2007]. Де Любак начал их вести с 25 июля 1960 г., в тот день, когда он получил письмо от кардинала Тардини, сообщавшего о назначении его консультантом в подготовительной богословской комиссии, а последнюю запись сделал 8 декабря 1965 г. - в день закрытия Собора. Многие подробности этого важнейшего события в жизни де Любака раскрыты в его мемуарах - «Воспоминаниях об обстоятельствах появления моих сочинений» [de Lubac, 2006]. Дополнительные источники, которые использует Л. Фигурё, обладают особенной ценностью. Это многочисленные неизданные материалы, хранящиеся в частных и коллегиальных архивах, включая закрытые хранилища, в частности «Закрытый архив Ватикана», к которым историк имел доступ. Все эти ресурсы в совокупности дали Л. Фигурё возможность восстановления хода Собора на всех его этапах в мельчай - ших подробностях и отражения действительной роли, сыгранной на нем А. де Любаком.
Работа Собора
Структура грандиозной соборной работы состояла из специальных комиссий, в их числе первое место безраздельно занимала Богословская комиссия, в которую был включен и А. де Любак. Во главе каждой комиссии стоял кардинал, в основном составе были епископы и у каждой были свои богословы-эксперты. Корпус экспертов 1962 г. содержал 224 имени. Эксперты (лат. periti) не обладали правом голоса на Соборе, но именно они формировали основу соборных документов и несли на себе основное бремя детальнейшего обсуждения и разработки проектов-схем, принятых затем в качестве общецерковных постановлений Собора. Эксперты и были теми самыми богословами Собора. Как пишет один историк Собора, «...богословы сыграли... огромную роль. Временами их влияние становилось таким значительным, что многие епископы яростно противились ему... фактическими “поварами собора” были богословы» Цит. по: [Витштадт, 2003, 530].. И. Конгар признавал историческую правоту этого утверждения в отношении себя и своих коллег, записав в своем дневнике итоги Собора: «Собор принес свои плоды в большей мере благодаря вкладу богословов в его работу» [Congar, 1965, 465].
И действительно, среди экспертов, привлеченных к работе Собора и утверждавшихся лично папой, оказались и наиболее значительные и заметные католические богословы XX в., сформировавшиеся к этому времени, в том числе представители той самой «новой теологии» - доминиканцы и иезуиты: И. Конгар, А. де Любак, Ж. Даниелу, К. Ранер Карл Ранер, как о нем отзывается исследователь, «.самый влиятельный богослов Собора» - см.: [Витштадт, 2003, 536]. Впрочем, представителем новой теологии он не являлся, несмотря на идейную и личную близость с его лидерами. и другие. В большинстве своем они принадлежали к новому поколению католического богословия, сформировавшемуся в 30-е гг. Папа Иоанн XXIII (Ронкалли) открыто и явно поддерживал их богословские программы, ставшие ему известными и близкими еще в бытность его папским нунцием во Франции, куда он был назначен в 1944 г. Впрочем, эти богословы не имели большинства в экспертном корпусе, состав которого в целом был весьма консервативен и централизован Подробнее о составе и работе экспертного корпуса см. там же: [Витштадт, 2003, 531-546]. Здесь, в частности, приводятся сведения состава по национальному признаку: из Италии - 85 представителей, из которых 44 - члены римской курии; из Франции и Испании - 19 представителей, из США - 16 представителей, из Германия - 15 представителей и т. д. (с. 532).. Однако их выдающийся богословский авторитет часто заставлял молчать их более многочисленных противников См.: [Комончак, 2003, 271, примеч. 247]., а явная близость их богословских идей с поставленными перед Собором задачами давала им шанс сыграть выдающуюся и даже решающую роль в его постановлениях. В результате, именно они и оказались тем идейным рычагом в грандиозном повороте Католической церкви, который, в конечном счете, удалось осуществить, несмотря на глубочайший кризис католичества, им вызванный, продолжавшийся не одно десятилетие, возможно, не завершившийся и до сих пор.
Программа Собора была объявлена папой Иоанном XXIII за несколько лет до его начала, в 1959 г., и была развернута в ряде выступлений. Ключевым стало трудно переводимое итальянское слово, сразу вошедшее во многие европейские языки, «аджорнаменто» (aggiornamento), в которое вкладывался смысл церковного обновления, нового открытия христианства для мира и обращенности Церкви к современности. Под аджорнаменто должно понимать не пересмотр исторического христианства, а возвращение современного христианства к его изначальной природе. Как отмечает историк Собора Этьен Фуйю, слово «аджорнаменто» в действительности представляло собой «эвфемистическую замену запрещенного слова» [Фуйю, 2003, 85]. «реформа». Примечательна смысловая траектория, описанная этим словом между двумя понтификатами обоих пап, возглавлявших Церковь во время проведения Собора, - Иоанна XXIII и Павла VI. Папа Иоанн XXIII, открывший Собор, но не доживший до его завершения, под аджор- наменто понимал преимущественно: «развитие католической веры, обновление (aggiornamento) христианской жизни, приспособление церковной дисциплины к нуждам и обычаям нашего времени» Энциклика “AdPetri Cathedram” (29 июня 1959).. Папа Павел VI, сменивший своего предшественника в июне 1963 г. и доведший Собор до завершения, истолковывал это понятие в выдержанных консервативных тонах: «Когда он (Иоанн XXIII. - П.М.) использовал это программное слово, он, конечно, не придавал ему того смысла, который теперь некоторые склонны ему придавать, - смысла, который позволит релятивизировать., всё, имеющее отношение к Церкви: догматику, каноны, структуры, традиции... С этих пор aggiornamento будет означать для нас просвещенный взгляд на дух Собора и верное следование в русле перспектив, намеченных им столь счастливым и священным образом» Цит. по: [Теобальд, 2009, 463].. Итак, аджорнаменто, как обозначение соборной программы, заключало в себе как церковное новаторство, так и строгое консервативное по своей сути следование древней традиции. Новаторство сказалось прежде всего в новом открытии Церкви миру, консерватизм - в обращении к первоистокам христианства.
Интерпретации и оценки
За прошедшие пятьдесят лет после окончания Собора недостатка в самых разных оценках его исторического значения не существует - от резко отрицательных до безоговорочно положительных. Предельные прочтения предпринятой реформы могут быть обозначены двумя диаметрально разнесенными фигурами, из которых каждая по-своему выразительна - это архиепископ-раскольник Марсель Лефевр На русском языке выходила его книга: [Лефевр, 2007]. См. также: [Шохин, 2011]. и швейцарский теолог-вольнодумец Ганс Кюнг См.: [Шохин, 2004].. Оба были активными участниками Собора, но уже после его проведения первый оказался отлучен от Католической церкви, а второму было запрещено вести преподавательскую деятельность от ее лица. Тем самым ни тот, ни другой не могут претендовать на роль выразителя сущностной идеи Собора, ни его «духа», ни «буквы». Они оказались выразителями тех крайних тенденций, которым не последовала Католическая церковь: с одной стороны, крайне закрытого консерватизма в духе самой резкой охранительной реакции неосхоластики, с другой - беспредельного религиозного плюрализма и ничем не ограниченного догматического релятивизма.
Основной тезис Л. Фигурё заключается в утверждении, что именно Анри де Любак был одной «из центральных фигур Французское выражение «figures de proue», к которому прибегает автор, буквально означает ростральную фигуру на носу корабля со всем богатством привходящих в этот образ довольно традиционных смыслов, присущих языку одной из исторических морских держав. Этим же образом выражается характерный центризм богословской и церковной позиции де Любака. новой теологии» [Figoureux, 2017, 192] той масштабной реформы Католической церкви, которую осуществил Ватиканский Собор. При этом другие исследователи, в частности Аарон Ричес, отмечают удивительную «загадку де Любака» [Riches, 2017, 127]. Дневники де Любака показывают, что он часто не только фактически оставался в стороне от основной соборной работы, но порой оказывался вынужденно удален и физически. Последнее обстоятельство объяснялось последствиями тяжелой травмы, полученной им еще в Первую мировую войну. В годы проведения Собора он перенес несколько медицинских операций, сопровождавшихся продолжительным реабилитационным периодом. В бестселлере американского журналиста и католического священника Ральфа Уилтгена «Рейн впадает в Тибр» (1966) [Wiltgen, 1985], освещавшего историю Второго Ватиканского Собора для широкой публики, Анри де Любак не упомянут ни разу, тогда как все более или менее значительные его сподвижники упоминаются неоднократно. Он не показывался на первых ролях, не выступал основным редактором главных постановлений Собора. Де Любак так и остался «теневой» фигурой на Соборе, однако опосредованное воздействие его идей, которые можно сложить в стройную программу, было определяющим для всего хода дела. Он сторонился присоединения к какой-либо партии на Соборе, поскольку отстаивал не частную позицию, а общую традицию. Ему равно чужды и даже враждебны были как интегристы (от лат. integer, -gra, -gritum - цельность, неповрежденность), крайние консерваторы и охранители незыблемых основ римской власти, так и прогрессисты, разрушавшие церковную традицию в угоду требованиям современности. «Прямое участие де Любака в Соборе через его работу в комиссиях оказалось весьма незначительным и несопоставимым с его общепризнанным статусом великого богослова и выдающимся символическим значением» [Figoureux, 2017, 392], а его непосредственный вклад в постановления Собора значительно уступал таковому его более молодых и активных единомышленников, как, например, Ива Конгара В своем «Дневнике Собора» Конгар приводит внушительный список соборных постановлений, в составлении которых он принял участие [Congar, 2002, 511]., Карла Ранера «...самый влиятельный богослов Собора», как о нем отзывается один из исследователей [Витштадт, 2003, 536]. или Жана Даниелу, посвященного в кардиналы вскоре после Собора (1969) в признание исключительных заслуг в ходе его проведения. Однако в роли де Любака, сыгранной им на Соборе, Л. Фигурё видит «символическое значение: само его присутствие на Соборе было знаком обновления, указывающим на завершение послевоенных начинаний, предпринятых в Католической церкви, и признание нового широко распространившегося движения желанного [церковного] обновления» [Ibid., 391-392].
Вклад в соборные документы
Исследователи отмечали несистематический характер экклезиологической мысли де Любака (см., например: [Wagner, 2001, 166]), именно в этом отношении высоко оценивая значение его вклада. Его собственные предпочтения хорошо видны на примере одной записи, сделанной за полгода до завершения работы Собора в «Соборных тетрадях»: «Если мы сейчас все больше и большое говорим о системе христианской мысли (conceptio Christiana), то это есть прямое следствие того, что мы все меньше говорим о христианской вере (fides Christiana)» [de Lubac, 2007, t. 2, 374].. В его понимании Церковь это прежде всего тайна и «таинство Иисуса Христа на земле, подобно тому, как для нас Сам Христос, в своем человечестве, есть таинство Бога» [де Любак, 1994, 162]. Ее природу он характеризует как «единственное подлинно “открытое” общество», объединяющее все человечество в Троице, ибо она есть «таинство единства» [Там же, 189-191].
Как отмечают исследователи [Neufeld, 1988, 95-124], отследить роль де Любака в составлении официальных документов Собора и, в частности, ключевых текстов, посвященных экклезиологии (к которым следует отнести по крайней мере два документа - догматическую конституцию о Церкви «Свет народам» (Lumen gentium) и пастырскую конституцию о Церкви «Радость и надежда» (Gaudium et spes)), сложно. Однако с тем, что его влияние - прямое или косвенное - было значительным, разногласий не существует. Многие сходятся во мнении, что де Любак был «вдохновителем Собора» См., в частности: [Lemaire, 2014, 165].. И, тем не менее, его вклад не ограничивается только духом постановлений; в некоторых случаях его влияние простирается и на их букву. Так, знаменитый 22-й параграф конституции «Радость и надежда» о Христе - Новом Человеке содержит слова: «Христос, последний Адам, в Откровении тайны Отца и Его любви полностью являет человека самому человеку и открывает ему его высочайшее призвание» Gaudium et spes, 22 [Документы, 1998, 393].. Эти слова являются парафразой слов из его книги «Католичество» (1938): «Открывая Отца и открываясь благодаря Ему, Христос довершает откровение человеку о нем самом» [де Любак, 1992, 269]. Именно эта центральная идея настоящего документа вызывала в схоластических кругах консервативную реакцию за мнимый антропоцентризм. Хотя де Любак не работал непосредственно над предварительными схемами документа, известного как догматиче ская конституция о Божественном Откровении «Слово Божие» (Dei Verbum), он несомненно повлиял своим богословием на преодоление схоластической дихотомии двойного источника Откровения (duplex fons) Ср.: «Священное Предание и Священное Писание составляют единый священный залог Слова Божия, вверенный Церкви» - Dei Verbum, 10 [Документы, 1998, 243].. Наконец, тот соборный документ, который сам де Любак оценивал как центральный во всей архитектонике Собора, а именно догматическая конституция о Церкви «Свет народам» (Lumen gentium), в первом же параграфе содержит соборное выражение одной из постоянных идей, вокруг которой вращалась его мысль, а именно представление о том, что Церковь есть, главным образом, таинство Христа. На этом основании де Любак и выстраивал свою христо- центричную экклезиологию.
Догматический релятивизм
Один из активных участников Собора, теолог-эксперт Йозеф Ратцингер, а после своего избрания на римский престол, папа Бенедикт XVI, обратился к римской курии в декабре 2005 г. с известным обращением, подводя итог историческому делу Собора через сорок лет после его завершения. В своем адресе он различал два подхода - «герменевтику разрыва и распада церковного преемства» (a hermeneutic of discontinuity and rupture), с одной стороны, и «герменевтику реформы и обновления в преемстве единого [историко-мистического] субъекта Церкви» (hermeneutic of reform, of renewal in the continuity of the one subject-Church) - с другой [Benedict XVI, 2012, 9]. Первый случай, очевидно, ложный, второй - истинный. Две положительные составляющие истинной герменевтики - реформа и обновленная традиция - становились в ходе Собора объектом развернутых наступлений с двух противоположных фронтов - консервативного крыла «римской партии» Собора, так называемых интегристов, особенно влиятельных в начале работы, и либерального крыла так называемых прогрессистов, возобладавших на следующем этапе. Анри де Любак организовал богословскую оборону на этих двух фронтах. Предметом спора стали две богословские проблемы: вопрос о догматическом релятивизме и проблема имплицитного христианства.
В полную силу вопрос о догматическом релятивизме был поставлен вокруг «фурвьерского дела» Фурвьер - так называется древний холм в исторической части Лиона, на котором располагалась богословская школа иезуитского ордена, получившая название по этому топониму. Де Любак лишь проживал здесь в орденских помещениях, преподавать «своим» по причине изначальной «неблагонадежности» ему было воспрещено. Именно поэтому он преподавал в Лионском католическом университете, а диссертацию по тем же самым причинам вообще никогда не писал., как назвал упомянутый богословский кризис 1950 г. один из его главных историков, Этьен Фуйу. Именно тогда папской энцикликой Humani generis было осуждено движение, получившее название «новой теологии», во главе которой угадывалась заметная, но неофициальная фигура «главы школы Фурвьер» - Анри де Любак. Суть проблемы обозначил известный богослов Шарль Журне из швейцарского Фрибура. В одном письме в Жаку Маритену от 27.12.1945 он выразил беспокойство в связи с провозглашенным лионцами возвращением к отцам Церкви Помимо прочего имелась в виду инициированная лионскими иезуитами книжная серия по изданию патристики «Христианские источники» (Sources chretiennes), теперь всемирно известная и недавно выпустившая свой 600-й том. Она специализируется на издании оригинальных текстов древних христианских авторов, греческих, латинских и восточных, с современными переводами и богато документированными сопроводительными материалами., как носителям теологии более символического, чем рационального характера. По убеждению Журне, такой подход ставит под вопрос ценность томизма и схоластического богословия, провозглашенную энцикликой Aeterni Patris (1879) в качестве абсолютной и непреходящей нормы для всякого католического богословия. Вслед за своим другом и собратом по ордену П. Тейяром де Шарденом де Любак называл подобный эксклюзивизм Журне «фиксизмом» [Figoureux, 2017, 123].