Классическим образцом оксфордской философии обыденного языка стала философия сознания Райла. По мнению Райла, многие философские проблемы порождены логическими ошибками особого рода - категориальными ошибками, т.е. смешением логических или онтологических категорий [42]. Например, университет воплощён в некоторых зданиях, которые можно осмотреть на экскурсии, но как социальный институт он не является физическим объектом и его невозможно увидеть в буквальном смысле слова. Поэтому если бы некий экскурсант, осмотрев все корпуса университета, попросил показать наконец сам университет, эта просьба была бы основана на категориальной ошибке -- смешении категорий физического объекта и социального института. В частности, определённая категориальная ошибка порождает картезианский дуализм материи и сознания, лежащий в основе большинства философских и психологических теорий сознания Нового времени. Критике и устранению этой ошибки посвящена самая известная работа Райла -- «Понятие сознания» (The Concept of Mind, 1949) [42]. По Райлу, ошибка Декарта состояла в том, что он понимал сознание как «субстанцию», т.е. как объект, аналогичный материальным объектам. Отсюда картезианское понимание человека как «духа в машине» -- мыслящей субстанции, воплощённой в протяжённом теле. Онтологическому дуализму двух субстанций соответствует эпистемологический дуализм двух видов чувственности -- внешнего чувства, посредством которого мы воспринимаем материальные объекты, и интроспекции, посредством которой человеку дано его сознание. Картезианский дуализм порождает две неразрешимые проблемы философии сознания: психофизическую проблему, состоящую в невозможности объяснить взаимодействие сознания и тела, и проблему интерсубъективности, состоящую в невозможности доказать, что другие обладают сознанием.
В качестве альтернативы картезианству Райл предлагает трактовку сознания, базирующуюся на логическом различении обычных и диспозициональных свойств. Диспозициональное свойство объекта (диспозиция) -- это его склонность реагировать на определённые ситуации определённым образом; например, растворимость -- это диспозициональное свойство сахара, состоящее в том, что, если кусочек сахара поместить в воду, он растворится. По мнению Райла, в нашем повседневном опыте ментальные свойства людей даны как диспозициональные свойства их поведения, что обнаруживается посредством логического анализа терминов и предложений обыденного языка. Например, предложение «Джон умён» в повседневной речи означает, по Райлу, следующее: если Джон сталкивается с интеллектуальными задачами (определённого уровня сложности, в определённой области), он чаще всего решает их успешно.
Обобщая примеры такого рода, Райл делает вывод, что сознание индивида -- это комплекс поведенческих диспозиций, и оно дано таким образом как стороннему наблюдателю, так и самому этому индивиду. Но понятия диспозиции и субстанции категориально различны, и ошибка картезианской философии сознания состоит в игнорировании этого различия. Таким образом, картезианская философия сознания основана на неверном теоретическом понимании повседневного опыта сознания и логики, имплицитно заключённой в ментальных терминах обыденного языка. Райл называет свою концепцию сознания «логический бихевиоризм»: «бихевиоризм», поскольку речь идёт о поведенческих диспозициях, и «логический», поскольку концепция основана на логическом анализе обыденного языка.
Важным результатом философии обыденного языка является также теория речевых актов, предложенная оксфордским мыслителем Дж. Остином и получившая дальнейшую разработку в исследованиях Дж. Сёрла. Её главный тезис состоит в том, что речь является не только средством передачи информации, но и инструментом, используемым для разнообразных практических целей, и что это существенно для языковых значений.
Речевой акт -- это практическое действие, отсюда название одной из главных работ Остина: «Как совершать действия при помощи слов» (How to Do Things with Words, 1962) [7]. Например, высказывание «Я обещаю сделать то-то» выглядит как повествовательное предложение, но говорящий произносит его не столько для того, чтобы передать некоторую информацию, сколько для того, чтобы взять на себя определённое обязательство. Остин фиксирует различие между этими функциями речи в терминах «локутивное содержание» и «иллокутивная сила» речевого акта: локутивное содержание речевого акта -- это передаваемая им информация; иллокутивная сила -- это способность производить действие. Таким образом, теория речевых актов существенно дополняет верификационистскую трактовку языка, доминировавшую в аналитической философии языка в середине XX в. Теория речевых актов получила широкое применение в социальной философии, прежде всего в работах Дж. Сёрла и его последователей [43; 44] и философии права (в работах Г. Харта и др.).
Помимо оксфордской школы, важной частью философии обыденного языка являются поздние работы Витгенштейна, главная из которых -- «Философские исследования» (Philosophische Untersuchungen) [53] -- была написана по-немецки и опубликована посмертно в 1953 г. в английском переводе Э. Энском. Работы позднего Витгенштейна представляют собой собрание заметок по разнообразным вопросам философии языка, философии сознания, эпистемологии, философской логики, философии математики и т.д. Как и в ранний период, Витгенштейн в этих работах не пытается строить философские теории: заметки имеют целью постановку вопросов, проблематизацию общих мест и апробацию новых подходов. Однако многие идеи и терминологические находки Витгенштейна широко используются в литературе, например это понятие языковой игры, понятие семейного сходства, трактовка значения как употребления и т.п. Многие вопросы, поставленные Витгенштейном в поздних работах, до сегодняшнего дня остаются предметом дебатов, например: возможен ли индивидуальный язык и можно ли установить, каким правилам следует носитель языка в его речевом поведении? Этим вопросам посвящена, в частности, знаменитая работа Крипке «Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке» (Wittgenstein on Rules and Private Language, 1982) и интенсивная полемика вокруг неё.
В целом философия обыденного языка оказала чрезвычайно сильное стимулирующее влияние на аналитическую философию, приведшее к значительному расширению её тематики и методологического инструментария.
Философские идеи Куайна
По мнению многих авторов, У. Куайн является наиболее влиятельным аналитическим философом второй половины XX в. Это связано прежде всего с эффективной критикой, которой он подверг логический позитивизм, и с разработанной им масштабной метафизической доктриной. Его главные возражения против логического позитивизма развёрнуты в статье 1951 г. «Две догмы эмпиризма» [29]. В этой работе Куайн критикует две базовые идеи логического позитивизма -- дистинкцию «аналитическое/ синтетическое» и принцип редукционизма. Куайн рассматривает понятие аналитического предложения на примере предложения «Ни один холостяк не женат» и показывает, что его трактовка в качестве аналитического не имеет под собой достаточных оснований. Тезис о его аналитическом характере выводят из того факта, что «холостяк» по определению означает «неженатый человек», или из того, что выражения «холостяк» и «неженатый человек» являются синонимами. Однако принимают ли носители языка некоторое определение и являются ли некоторые выражения синонимами -- это вопросы, на которые можно ответить только посредством эмпирического наблюдения. Но если критерий аналитичности имеет эмпирический характер, то различие между аналитическими и синтетическими предложениями теряет смысл, т.е. различение аналитических и синтетических предложений оказывается «догмой». Этот тезис делает эмпиризм Куайна более радикальным, чем эмпиризм Венского кружка, поскольку, отвергая дистинкцию «аналитическое / синтетическое», Куайн отвергает также дистинкцию “a priori / a posteriori” и априористскую трактовку логики и математики.
Второй догмой эмпиризма (т.е. логического позитивизма) Куайн считает редукционизм. По Куайну, отдельное предложение невозможно однозначно верифицировать или фальсифицировать на основе эмпирического опыта. Это связано с холистическим характером научного знания, на который не обратил внимания логический позитивизм. Холистический характер знания обусловливает тот факт, что эмпирические данные могут подтверждать или ставить под вопрос не отдельные утверждения и даже не отдельные теории, но тот или иной комплекс взаимосвязанных теорий, а в конечном счёте -- весь корпус научного знания в целом (это положение часто называют тезисом Дюгема -- Куайна). Куайнова критика логического позитивизма имеет два фундаментальных для теории познания следствия.
1) Когда мы обнаруживаем несоответствие наших теорий эмпирическому опыту, это говорит о том, что какие-то из принимаемых нами положений требуют корректировки, но не указывает на эти положения. Поэтому выбор тех элементов теорий, которые будут подвергнуты корректировке, осуществляется по практическим основаниям [30; 31]. В конечном счёте даже выбор между научной и ненаучной картинами мира может иметь только практические основания: рационально доказать, что научная картина мира ближе к истине, чем, например, религиозная, невозможно. Таким образом, теория познания Куайна имеет прагматическое измерение, поэтому многие авторы называют его философию неопрагматизмом. Эта идея позволяет Куайну дать прагматическую интерпретацию дистинкциям «аналитическое / синтетическое» и «априорное / апостериорное». Дело в том, что некоторые теории (прежде всего математические и логические) играют фундаментальную роль в структуре научного знания в целом, поэтому при столкновении с эмпирическими контрпримерами учёные склонны оставлять их неизменными и модифицировать менее фундаментальные теории. Именно эта консервативная позиция учёных по отношению к логике и математике порождает впечатление, будто эти науки имеют априорные основания и устанавливают аналитические истины, но это не более чем иллюзия. Куайн называл свою теорию познания натурализированной эпистемологией, что отражает тот факт, что она свободна от каких бы то ни было элементов априоризма [30].
2) Для любого набора эмпирических данных возможны альтернативные теоретические объяснения: ни одна теория не является единственной теорией, соответствующей тем или иным данным, сколь бы обширными они ни были (тезис о недоопределённости теории эмпирическими данными). Но каждая теория предполагает определённую онтологию (класс объектов, о которых в этой теории идёт речь), и разные теории базируются на разных онтологиях. Этим обусловлен Куайнов онтологический релятивизм, гласящий, что наше знание совместимо с альтернативными онтологиями и что любой научный или естественный язык допускает альтернативные интерпретации [31]. Этот тезис детально иллюстрируется в фундаментальной работе «Слово и объект» (1960) [32] на примере естественного языка. Куайн ставит мысленный эксперимент «радикальный перевод», в котором полевой лингвист пытается, наблюдая речевое поведение представителей некоторого народа, освоить их язык. Результат эксперимента, по Куайну, состоит в том, что эмпирические данные, которыми располагает лингвист, совместимы с альтернативными интерпретациями рассматриваемого языка: любой перевод с данного языка на язык лингвиста -- это теория, объясняющая речевое поведение людей, и, как и любая теория, она не вполне определена эмпирическими данными. Отсюда Куайн делает вывод о «непостижимости референции», т.е. о невозможности зафиксировать онтологию естественного языка (этот вывод получил дальнейшее развитие в теории «радикальной интерпретации» Дэвидсона [12]).
В целом теория познания Куайна -- одна из наиболее радикальных версий эмпиризма в аналитической философии. При этом Куайн, в отличие от Витгенштейна и представителей Венского кружка, не отвергает идею метафизики как глобальной философской теории. Более того, его основные идеи представляют собой целостную метафизическую теорию. Однако эта теория не имеет принципиальных отличий от научных теорий: по Куайну, философия делает то же, что и наука, -- разрабатывает теории, максимально соответствующие эмпирическим данным; отличие философии от других наук состоит только в максимальной общности её понятий.
Теория прямой референции
В ранней аналитической философии языка доминировал дескриптивистский подход, заданный работами Фреге и Рассела. Согласно этому подходу, обозначающие выражения естественного языка (сингулярные термины, обозначающие индивидов, и общие термины, обозначающие классы объектов) связаны с обозначаемым благодаря их дескриптивному содержанию -- смыслу. В 60-е и 70-е гг. XX в. в работах С. Крипке [23], К. Дон- нелана [13], Д. Каплана [22], Х. Патнэма [28] и др. сформировался принципиально новый подход к семантике естественного языка, получивший называние «теория прямой референции», что, по мнению многих мыслителей, представляло собой революцию в философии языка. Контроверза этих подходов сводится к фундаментальному для философии языка вопросу о том, в какой мере значения языковых выражений определяются носителями языка и в какой мере они зависят от окружающего мира.
Главный тезис теории прямой референции состоит в том, что референция многих терминов естественного языка не зависит от дескриптивного содержания, которое носители языка ассоциируют с этими терминами, но определяется непосредственно (прямо -- отсюда называние теории). Этот тезис был развёрнут Крипке, Доннеланом и Капланом применительно к единичным терминам разных видов; Патнэм распространил его на общие термины.
В классической работе «Именование и необходимость» (Naming and Necessity) [23] Крипке выдвинул ряд аргументов в пользу прямо-референтной трактовки собственных имён. Наибольшую известность получили модальный и эпистемологический аргументы. Модальный аргумент сформулирован в терминах семантики возможных миров, которая была разработана Крипке в начале 60-х гг. и получила широкое применение в логике, философии языка и ряде других областей аналитической философии, например в философии сознания. Аргумент состоит в следующем: обычные собственные имена естественного языка являются жёсткими де- сигнаторами, т.е. указывают на один и тот же объект во всех возможных мирах (той или иной модели). Однако определённые дескрипции, как правило, не являются жёсткими десигнаторами: в разных возможных мирах им могут соответствовать разные объекты. Свойство быть жёстким десиг- натором существенно для собственных имён, следовательно, собственное имя -- вопреки тезису дескриптивизма -- не может быть синонимом определённой дескрипции. Эпистемологический аргумент состоит в следующем: пусть “F” -- предикат, “the F” -- определённая дескрипция, “N” -- собственное имя. Мы a priori знаем, что если the F существует, то является F, однако мы не можем знать a priori, что если N существует, то является F. Таким образом, предложение формы “the F is F” и предложение вида “N is F” имеют разный эпистемологический статус, что говорит о различии в их значении. Поскольку же в этих предложениях различны только подлежащие, различие в значении этих предложений обусловлено различием в значении их подлежащих, т.е. имя “N” и дескрипция “the F” не синонимичны, даже если референт данного имени является денотатом данной дескрипции.