Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
В каких же услугах государства нуждаются капиталисты? Первой и наиболее важной из них является защита от свободного рынка. Свободный рынок - это смертельный враг накопления капитала. Гипотетический свободный рынок, который так дорог авторам экономических трактатов, рынок множества покупателей и продавцов, обладающих достоверной информацией, был бы для капиталистов катастрофой. Кто способен заработать в таких условиях? Доходы капиталистов свелись бы к доходу гипотетического пролетария XIX века, определяясь действием «железного закона прибыли в условиях свободного рынка», и едва позволяли бы им сводить концы с концами. На самом деле этого не происходит, поскольку реально существующий ныне рынок отнюдь не свободен.
88
Очевидно, что любой производитель может увеличивать свою прибыль в той мере, в какой он монополизирует рынок. Но свободный рынок подрывает монополии, о чем всегда говорили капиталисты. Если операция выгодна, а монополизированные операции выгодны по определению, то и другие предприниматели, если смогут, выйдут на рынок, снижая тем самым цену реализации того или иного товара. «Если смогут!» Сам по себе рынок создает лишь крайне незначительные препятствия для вступления на него новых игроков. Эти препятствия именуются эффективностью. Если новичок способен обеспечить уровень эффективности, соответствующий сложившемуся на рынке, он будет радостно принят. Реальным же ограничителем входа на рынок является деятельность государства или, скорее, государств.
В распоряжении государств имеются три основных механизма, видоизменяющих характер рыночных сделок. Наиболее очевидным являются юридические рамки. Государства могут учреждать и запрещать монополии, равно как и устанавливать квоты. Наиболее широко используются запреты на импортно-экспортные операции и, что даже более важно, патенты. Переименование монополий во [владельцев] «интеллектуальной собственности» происходит в надежде, что никто не заметит, насколько несовместимо это последнее понятие с представлениями о свободном рынке, или, напротив, позволяет осознать, в какой мере несовместимо с этими представлениями понятие собственности. В конечном итоге даже классическая формула грабителя «Кошелек или жизнь!» предлагает альтернативу, характерную и для свободного рынка. То же самое относится и к угрозам террориста: «Сделайте так, а не то...».
Прямые запреты также важны для предпринимателей, но они противоречат основной линии риторики; поэтому по политическим соображениям ими стараются не злоупотреблять. Государство может создавать монополии и иными средствами, менее заметными и потому даже более важными. Например, оно способно с легкостью исказить рыночные условия. Поскольку рынок изначально благоприятствует наиболее эффективным производителям, а эффективность определяется сокращением издержек на производство единицы
89
продукции, государству достаточно принять на себя часть издержек предпринимателя. Это и происходит в случае предоставления каких-либо субсидий. Их можно выделить производителям определенных товаров. Но, что еще более важно, то же самое можно сделать во имя целого ряда предпринимателей, причем двумя способами. Государство способно создать так называемую инфраструктуру, что лишит предпринимателей потребности принимать на себя соответствующие издержки. Обычно такие действия обосновываются тем, что подобные издержки чересчур высоки для отдельных предпринимателей, и осуществляемые государством затраты представляют собой пропорциональное распределение расходов, направленных на достижение выгодных всем целей. Подобное объяснение предполагает, однако, что все предприниматели извлекают одинаковые выгоды, но на деле такое случается весьма редко: само собой разумеется, что это не относится к предпринимателям из разных стран, а весьма часто - и к представителям одного государства. Во всяком случае, затраты на создание инфраструктуры обычно ложатся не только на тех, кто ею пользуется, но на всех налогоплательщиков, а порой непропорциональная их часть приходится на тех, кто не собирается использовать открывающиеся возможности.
Но и прямое государственное финансирование инфраструктурных проектов - это не самый значительный канал предоставления предпринимателям помощи со стороны государства. Оно позволяет им не нести расходов по возмещению убытков, которые они наносят тому, что им не принадлежит. Если фабрикант загрязняет реку и не несет расходов ни на очистные сооружения, ни на восстановление изначальной чистоты воды, государство фактически разрешает переложить эти издержки на все общество, и хотя этот счет иногда не оплачивается долгие годы, когда-нибудь он все же будет предъявлен. Между тем непринятие соответствующих мер по отношению к
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
предпринимателю, предоставление ему возможности скрыть подлинные издержки само по себе есть большая субсидия.
Но дело на этом не заканчивается. Существует особая выгода быть предпринимателем из сильной по мировым меркам страны. Определенное позиционирование страны в меж-
90
государственной системе дает предпринимателям явные преимущества. Мощные государства способны, например, препятствовать более слабым вводить особые, обладающие монопольным характером преференции собственным гражданам или местным предпринимателям.
Это объясняется очень просто. Реальные прибыли такого размера, который открывает путь поистине безграничному накоплению капитала, возможны лишь в условиях монополии, независимо от срока ее существования. А такие монополии немыслимы без поддержки государства. Более того, само наличие множества стран, в совокупности составляющих межгосударственную систему, крайне выгодно для предпринимателей, так как рождает в них уверенность, что государства скорее придут к ним на помощь, чем переступят определенные границы и нанесут им вред. Специфическая межгосударственная система позволяет предпринимателям, в особенности крупным, перехитрить излишне самонадеянные государства, ища покровительства у других, равно как и использовать одну государственную машину для сдерживания другой.
Так мы подходим к пониманию третьего пути, посредством которого государства могут помешать свободному действию рыночных сил. Государства являются основными покупателями на своих национальных рынках, а наиболее крупные из них контролируют значимую часть спроса на мировом рынке. Нередко они оказываются монополистами или почти монополистами на рынке самых дорогих товаров, таких, например, как оружие и суперкомпьютеры. Конечно, они могли бы использовать это свое положение, чтобы снизить цены, по которым сами приобретают подобные товары, но вместо этого они чаще всего позволяют производителям монополизировать примерно равные доли рынка и бессовестно взвинчивать цены.
Но возникает вопрос, по какому поводу столь волновался Адам Смит? Разве он не выступал против участия государства в создании монополий? Разве он не призывал к реализации принципа невмешательства - «laissez faire, laissez passer»? Да, но до определенного предела. И тем более важно выяснить, какова тому причина. Конечно, монополия для одного - это яд для
91
других. И предприниматели в любой ситуации конкурируют прежде всего между собой. Поэтому, что вполне понятно, проигравшие яростно протестуют против допускаемых государством монополий. Адам Смит выступал идеологом этих бедных, несчастных неудачников. Однако как только им удается уничтожить чуждые им монополии, они охотно начинают создавать собственные и перестают цитировать Адама Смита, предпочитая вместо этого спонсировать неоконсерваторов.
Конечно, монополии - это не единственная выгода, получаемая капиталистами от государства. Другая важная выгода, которая всегда бросается в глаза, - это поддержание порядка. Порядок внутри государства означает в первую очередь предотвращение выступлений трудящихся классов. И это нечто большее, чем исполнение полицейских функций, направленных на пресечение воровства; эта роль государства состоит в снижении эффективности классовой борьбы рабочих. Последнее достигается сочетанием силы, обмана и уступок. Либеральным мы считаем такое государство, в котором значение силы сокращается, а роль обмана и уступок возрастает. Такой механизм функционирует неплохо, но применим не везде, особенно в периферийных регионах миро-хозяйства, где прибавочный продукт слишком мал, чтобы позволить государству задействовать в ходе реализации уступок значительные средства. Даже в самых либеральных государствах существуют серьезные законодательные нормы, ограничивающие свободу действий трудящихся, и в целом эти ограничения намного строже тех, что одновременно налагаются на предпринимателей. Нет ни одной юридической системы, которая не носила бы классового характера, хотя после 1945 года в результате политической активности рабочих на протяжении последних двух столетий произошло некоторое улучшение ситуации. Именно против этого улучшения положения трудящихся классов и выступает неоконсервативная идеология, возрождающаяся повсюду в мире начиная с 70-х годов.
Каков же порядок на уровне межгосударственной системы? Шумпетер в одном из своих немногих наивных рассуждений настаивал на том, что нарушение нормальных отношений между государствами представляет собой негативное с точки
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
92
зрения предпринимателей явление и [выглядит] социальным атавизмом. Возможно, Шумпетер придерживался такой позиции и не вследствие наивности, а по причине явного нежелания принимать экономическую логику ленинского «империализма». В любом случае, мне представляется вполне очевидным, что капиталисты относятся к войне так же, как к налогам, и это отношение зависит от тех или иных обстоятельств. Некоторые из них могут считать войну против Саддама Хусейна благом, сохраняющим им возможности для накопления капитала. Даже мировые войны выгодны капиталистам, особенно тем, кто служит победителям и находится далеко от передовой, а если говорить о поставщиках оружия, то даже независимо от того, какую из сторон они поддерживают.
В то же время Шумпетер придерживается и той важной позиции, согласно которой хаос в межгосударственных отношениях, если он становится масштабным или излишне затягивается, усложняет прогнозирование ситуации на рынках и ведет к непредсказуемым посягательствам на собственность. Он делает невозможными или по меньшей мере весьма затруднительными определенные виды трансакций, разрывая устоявшиеся товарные связи. Если бы миро-система постоянно находилась в состоянии «мировой войны», функционирование капитализма вряд ли было бы успешным. Государства призваны препятствовать этому. Можно даже признать полезным наличие доминирующей силы, способной привнести в систему определенную организованность, повышающую предсказуемость ее функционирования и минимизирующую случайные потери. Но порядок, устанавливаемый этой доминирующей силой, всегда будет предполагать наличие привилегированной группы капиталистов. Этому не воспрепятствует даже сплоченность капиталистических классов. В итоге можно констатировать, что в определенные периоды времени и для отдельных капиталистов война является выгодной, хотя и не всегда. Я, разумеется, не хочу утверждать, что капиталисты, поодиночке или вместе, могут начинать и прекращать войны. Могущество капиталистов в капиталистическом миро-хозяйстве велико, но не безгранично. Не в их власти решать вопросы войны и мира.
93
Здесь следует обсудить вопрос так называемой автономии государств. Капиталисты стремятся к накоплению капитала. Политики по большей части хотят занять и сохранить те или иные должности. К ним можно относиться как к мелким предпринимателям, чья власть, однако, не определяется их собственным капиталом. Пребывание на государственном посту проистекает из поддержки прежде всего групп предпринимателей, но в то же время и широких слоев граждан, имеющих право голоса. Именно поддержка со стороны последних придает легитимность государственной структуре. Без такой легитимности, пусть даже минимальной, издержки удержания того или иного поста были бы крайне высокими, а государственная структура в долгосрочной перспективе вряд ли была бы стабильной.
Что обеспечивает легитимность государства в капиталистическом миро-хозяйстве? Конечно же, не справедливое распределение прибавочной стоимости и даже не справедливое исполнение законов. И даже если мы признаем, что государства умело используют мифы о своем происхождении, истории и добродетелях, следует задаться вопросом, почему люди в них верят. И это вовсе не праздный вопрос. Во всяком случае, известно, сколь часто случаются народные восстания, причем некоторые из них сопровождаются революционными процессами в культуре, что ставит под сомнение эти мифы.
Таким образом, понятие легитимности нуждается в пояснении. Созданная Вебером типология позволяет нам осознать различные способы легитимизации народами своих государств. То, что Вебер называл рационально-юридической легитимизацией, проповедуется, разумеется, идеологией либерализма. В значительной части современного мира эта форма стала преобладающей и остается таковой если не постоянно, то по крайней мере большую часть времени. Но почему она доминирует? Я настаиваю не только на важности этого вопроса, но и на том, что ответ на него далеко не самоочевиден. Мы живем в мире неравенства. Это мир нарастающей поляризации, где, даже несмотря на общий абсолютный рост материального благосостояния, представители наиболее обес-
94
печенных слоев общества во все большей степени отрываются от среднего класса. Почему же так много людей, кто мирится с таким положением вещей и даже приветствует его?
На этот вопрос возможны, на мой взгляд, два ответа. Первый состоит в относительности обездоленности. Мы можем быть бедны или по меньшей мере недостаточно богаты, но они и
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
вправду бедны. Поэтому не будем раскачивать лодку и, что даже важнее, не дадим делать это другим. Важнейшая роль этой коллективной психологии широко признана - вне зависимости от того, одобряют ли ее те, кто говорит о широком среднем классе как основе демократической стабильности, или критикуют те, кто считает извращенным классовое сознание рабочей аристократии, и даже вне зависимости от того, рассматривается ли данный вопрос в рамках отдельных государств или всей миро-системы в целом. Это объяснение имеет структурный характер; можно сказать, что определенная коллективная психология проистекает из самой структуры капиталистического миро-хозяйства. Если последняя остается неизменной, то есть если сохраняется социальная иерархия, то и степень легитимизации, обусловленной этой структурой, должна оставаться постоянной. Но реалии социальной иерархии действительно остаются сегодня неизменными, и потому такой структурный подход не может объяснить новых форм легитимизации.
Существует, однако, и второй важный фактор, который объясняет сохраняющуюся легитимизацию государственных структур. Он более конъюнктурен и потому подвержен трансформациям; он и в самом деле изменяется. Степень легитимизации капиталистического миро-хозяйства до начала XIX века была весьма низкой, такой она остается и в конце ХХ века в большинстве районов мировой периферии. Казалось, что продолжающаяся коммодификация производственных трансакций несет с собой перемены, многие из которых, если не большая их часть, имели негативный характер с точки зрения непосредственных производителей. Однако после Французской революции ситуация стала меняться. Вряд ли уменьшилось отрицательное влияние коммодификации, по крайней мере для подавляющего большинства. Но недовольство
95
людей приняло такую форму, которая не предполагала обсуждения проблем суверенитета в контексте определения власти и законности. На повестку дня были поставлены вопросы: кто реализует эту власть? кто является сувереном? Если это не абсолютный монарх, то кто? Как известно, широкое распространение получил новый ответ на этот вопрос: народ.
Заявить, что народ является сувереном, - значит не сказать ничего определенного, поскольку прежде следует выяснить, что представляет собой народ и каким образом он может реализовать свое право суверена. Но уже само положение, согласно которому имеет место такая сущность, как «народ», способный осуществлять суверенную власть, было крайне важным для реальных субъектов власти. В результате вокруг вопроса о том, как претворить в жизнь и [в то же время] обуздать использование народом его суверенитета, в XIX и ХХ веках поднялся большой политико-культурный шум.
История ограничения суверенитета народа есть история идеологии либерализма - ее создания, ее триумфа в XIX веке в качестве геокультуры капиталистического миро-хозяйства, развития ее способности превратить две конкурирующие идеологии (с одной стороны, консерватизм, с другой - радикализм и социализм) в собственные производные. Подробности этого процесса описаны мною в книге «После либерализма». Позвольте привести здесь основные положения.
Либерализм преподносил себя как центристская доктрина. Либералы проповедовали желательность и неизбежность прогресса, достигаемого на путях рациональных реформ, контролируемых специалистами, которые способны на основе серьезного анализа провести в жизнь все необходимые преобразования, используя в качестве главного политического рычага государственную власть. Столкнувшись с решительными требованиями «опасных классов» XIX столетия - городского пролетариата Западной Европы и Северной Америки, -либералы предложили программу реформ, включавшую в себя три основных пункта: всеобщее избирательное право, создание элементов государства благосостояния и проповедь имевшего расовый оттенок национализма, способствовавшего политической консолидации.
96
Эта программа принесла впечатляющие результаты: к 1914 году ранее опасные классы - городской пролетариат Западной Европы и Северной Америки - уже не представляли угрозы. Но в это время либералы обнаружили, что им противостоят новые «опасные классы» - народные движения в остальной части мира. Поэтому в ХХ веке они попытались реализовать похожую программу реформ и на межгосударственном уровне. Самоопределение наций стало функциональным эквивалентом всеобщего избирательного права. Экономическое развитие отсталых стран было предложено как эквивалент государства благосостояния. Сформулировать же третий пункт программы оказалось невозможно, так как с точки зрения цивилизации в целом не существовало устойчивой группы, к которой можно было бы применить политику национализма и расовой
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
дискриминации.
Несмотря на это, предложенная в ХХ веке версия всемирного либерализма казалась успешно функционирующей в течение определенного времени, особенно в «славные» годы, наступившие после окончания Второй мировой войны. Данная политика дала сбой в 1968 году. Самоопределение наций не было главной проблемой. Однако всемирное перераспределение [богатства], пусть даже в скромных масштабах, серьезнейшим образом испытывало на прочность возможность бесконечного накопления капитала. При этом полностью отсутствовал третий пункт программы. В 70-е годы глобальный либерализм не казался больше жизнеспособным.
Чтобы понять, сколь губительные последствия имело это для системы, следует разобраться в том, что предлагал либерализм и почему он так долго служил стабильности политической системы. Триединая программа, которую либералы использовали для обуздания опасных классов, не предлагала им того, чего они желали и чего изначально требовали, - реализации классического лозунга Французской революции «Свобода, равенство, братство», легко обобщившего эти требования. Если бы они были выполнены, капиталистическое миро-хозяйство перестало бы существовать в силу невозможности бесконечного накопления капитала. Поэтому предложения либералов [, если так можно выразиться,] были поло-
97
винчатыми или даже менее того: они отвечали интересам примерно одной седьмой части населения мира, того самого знаменитого среднего класса, которому и обеспечивался пристойный уровень жизни. И хотя при этом седьмая часть [населения мира] получала значительно больше благ, чем когда-либо прежде, ее доля оставалась заниженной, а оставшиеся шесть седьмых не получали почти ничего.
Столь незначительные уступки не могли существенно ограничить возможности накопления для крупных капиталистов, но реализовывали среднесрочную политическую задачу - погасить революционное брожение. Седьмая часть мирового населения, выигрывавшая в материальном отношении, проникалась благодарностью, особенно при сравнении своих жизненных условий с тем, как приходилось жить остальным. (Вспомните, как Тауни именовал талантливыми тех, «кто, прилагая все силы, стремился добраться до берега, нисколько не останавливаясь мыслью на идущих ко дну товарищах»1.) Особенно интересна в данном контексте реакция тонущих, которые интерпретируют способность талантливых доплыть до берега как источник надежды для самих себя. Это психологически объяснимо, хотя логически непоследовательно.
Либерализм предлагал наркотик надежды, и он был проглочен. Не в последнюю очередь его проглотили и лидеры мировых антисистемных движений, которые мобилизовывали людей обещаниями надежды. Они утверждали, что построят справедливое общество на путях революции, но, разумеется, фактически имели в вид)' реформы, которые намеревались в качестве специалистов развернуть после обретения контроля над рычагами государственной власти. Я полагаю, что если вы тонете и кто-то подает вам надежду, вполне разумно ухватиться за любое подобие спасательного круга. Оглядываясь назад, нельзя упрекать народные массы [в различных частях] мира за то, что они оказывали поддержку и отдавали свою нравственную энергию бесчисленным антисистемным движениям, выражавшим их протест.
Власти предержащие, сталкиваясь с многословными, энергичными и обличительными антисистемными движениями, могли реагировать одним из двух способов. Если они
98
были напуганы, а это случалось часто, они могли попытаться снести головы тем, кого считали ядовитыми змеями. Но поскольку эти твари, подобно гидре, имели много голов, более дальновидные защитники существующего положения вещей осознавали потребность в более тонкой реакции. Они пришли к пониманию того, что антисистемные движения, пусть и весьма странным образом, служили интересам системы. Мобилизовать массы - значило направить их в определенное русло, и обретение их лидерами государственной власти оказывало на последних весьма реакционное воздействие. Как только такие движения приходили к власти, они сами отвергали радикальные требования своих сторонников, причем делали это с не меньшей, если не большей суровостью, чем их предшественники. При этом убаюкивание надеждами оказывалось даже более эффективным, если исходило от проверенного революционного лидера. Народные массы верили, что если будущее принадлежит им, то можно немного подождать, особенно если им выпало жить в «прогрессивной» стране. По крайней мере их дети наверняка унаследуют весь мир. Потрясение 1968 года было более чем значительным. Оно заключалось в осознании того, что вся геокультура либерализма, и особенно насаждение исторического оптимизма антисистемными
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.