Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
угрозы «холодной войны», позволявшие держать союзников в определенных рамках. Однако такая возможность исчезла вместе с распадом Советского Союза в 1989-1991 годах. В силу различных причин Япония добилась в этот период даже больших успехов, нежели Западная Европа, - отчасти потому, что ее экономические механизмы были более «новыми» (эффект Гершенкрона), а отчасти потому, что американские компании считали более выгодным укреплять долгосрочные связи с Японией, а не с Западной Европой. Как бы то ни было, Япония, которую еще в 60-е годы американские эксперты сравнивали с Турцией4, превратилась в хозяйственную сверхдержаву. То, что «четыре дракона», а позднее и Юго-Восточная Азия, сумели добиться столь масштабных успехов в 80-е годы, объясняется их географической и экономической близостью к Японии (так называемый эффект гусиного клина) . Через пять лет Таиланд, возможно, будет выглядеть не лучше Венесуэлы, а Корея - не лучше Бразилии, но Япония останется хозяйственной сверхдержавой, и в начале XXI века, в условиях новой восходящей фазы кондратьевского цикла, вполне сможет претендовать на роль важнейшего центра на-
* В данном случае автор подчеркивает историческое значение эпохи 1914-1945 годов, используя аналогию с событиями, традиционно называемыми Тридцатилетней войной (1618-1648 годы), результатом которых стала система соглашений, известная иод названием Вестфальского договора (1648 год); в ней было впервые закреплено современное понятие государственного суверенитета и определены фундаментальные положения международного права, используемые и поныне. - Прим. ред.
77
копления капитала в масштабах миро-системы. Вопрос о том, сколь значительной окажется роль поднимающегося Китая в этом японско-восточноазиатском хозяйственном центре, пока не имеет ответа; эта роль является одним из основных факторов, придающих неопределенность современной геоэкономической и геополитической трансформации, новому циклу гегемонии и конкуренции между Японией (или Японией и Китаем) и Западной Европой за место лидера. С этой точки зрения так называемый восточноазиатский финансовый кризис представляется малозначительным и временным явлением, которое вряд ли остановит поступательный подъем Японии, или Японии и Китая, или Японии и Восточной Азии.
Если восточноазиатский кризис породит депрессию глобального масштаба, весьма вероятно, что Соединенные Штаты окажутся затронутыми ею в наибольшей степени. И даже если всем странам удастся перейти от последней субфазы нисходящей фазы кондратьевского цикла к началу его восходящей фазы, это может стать началом ежевековой дефляции, подобно тому, как это было в мировой экономике в XVII и XIX столетиях.
Наконец, существует еще и структурный аспект. Капиталистическое миро-хозяйство как историческая система существует с «длинного» XVI века. Любая историческая система проходит через три периода: становление, нормальное существование, или развитие, и структурный кризис. Каждый из них заслуживает отдельного анализа. Существует множество оснований полагать, что современная миро-система, в которой мы все живем, вступила в период структурного кризиса5. Если это так, то мы вряд ли станем свидетелями полного развертывания нового цикла гегемонии. Япония может никогда не испытать своего звездного часа в качестве исторического преемника Соединенных Провинций* , Соединенного Коро-
* Соединенные Провинции - термин, традиционно используемый историками для совокупного обозначения семи суверенных государств: Голландии, Зеландии, Утрехта, Гельдерланда, Оверисселя, Фрисланда и Гронингена, существовавших в XVI-XVIII веках на территории современных Нидерландов; зачастую их называют также Голландией (Hollande, Holland), а их жителей - голландцами (hollandaises, Dutchmen); многие авторы не считают возможным рассматривать Соединенные Провинции в качестве единого государства (см.,
напр.: Braudel, F. 'Ya-t-il un "État" des Provinces-Unies?' en Braudel, F. Civilisation matérielle, économie et capitalisme XVe-XVIIIe siècle, tome 3: Le temps du monde. Paris: Armand Colin, 1979, pp. 161-163).- Прим. ред.
78
левства и Соединенных Штатов. Без сомнения, мы сможем вступить в очередной кондратьевский цикл, однако его оптимистичная восходящая фаза непременно обострит структурный кризис, но не разрешит его.
В этом случае мы можем оказаться в состоянии, называемом учеными «бифуркацией», когда миро-система обретет «хаотический» характер, означающий на языке математики, что одновременно существует множество решений описывающих состояние миро-системы уравнений, а краткосрочные перспективы, как следствие, окажутся [принципиально] непредсказуемыми. Но именно из такого состояния родится некий новый «порядок», абсолютно неопределенный (в том смысле, что его пока невозможно предсказать), но зависящий от массы обстоятельств (в том смысле, что даже незначительные воздействия могут иметь кардинальное значение для системы, находящейся в состоянии кризиса).
С этой точки зрения восточноазиатский кризис является своего рода знамением. И не первым.
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
Первым была всемирная революция 1968 года. И на фоне рассуждений неолибералов об их способности восстановить стабильность системы восточноазиатский кризис может продемонстрировать всю бесплодность и неадекватность их идеологии. Именно это заставляет паниковать тех, кто, как Financial Times и Генри Киссинджер, озабочен политическими последствиями «паники» инвесторов. Они правы в своей критике МВФ, но им нечего нам предложить, поскольку они считают своей задачей обосновать непреходящий характер нынешней исторической системы, и потому должны ограничивать себя в оценке ее дилемм. Но ни одна система не может быть вечной, и тем более не может быть вечной та, которая породила величайшую экономическую и социальную поляризацию в истории человечества.
79
Как всем нам известно, спор об отношениях между государством и капиталистами имеет долгую историю. Позиции разнятся; одни исследователи обращают особое внимание на масштабы, в которых капиталисты, преследующие свои личные и коллективные интересы, манипулируют государством, другие подчеркивают степень независимости государства, относящегося к капиталистам как лишь к одной из социальных групп, пусть и имеющей свои особые интересы. Идут дебаты и по вопросу, в какой мере способны капиталисты избегать контроля со стороны государственной машины, и здесь многие сходятся в том, что их возможности в этой сфере значительно расширились в последние десятилетия с формированием транснациональных корпораций и [нарастанием процессов] так называемой глобализации.
Помимо этого, давно обсуждается и проблема отношений так называемых суверенных государств друг с другом. В этом случае спектр мнений простирается от тех, кто подчеркивает реальный характер суверенитета каждого из государств, до тех, кто весьма цинично оценивает способность слабых государств противостоять давлению (и льстивым речам) сильных. Эти споры чаще всего ведутся независимо от дискуссии по вопросу отношений между государством и капиталистами, словно речь идет о двух различных вопросах. Мне, однако,
* Основной доклад на конференции «Государство и суверенитет в мировой экономике», Калифорнийский университет в городе Ирвайн, штат Калифорния, США, 21-23 февраля 1997 года.
80
представляется весьма неперспективным обсуждать эти проблемы вне их связи друг с другом, что обусловлено особенностями структуры современной миро-системы.
Современная миро-система, существующая по меньшей мере на некоторой части земного шара начиная с длинного XVI века, представляет собой капиталистическое миро-хозяйство. Это подразумевает ряд положений. Система является капиталистической, если основным ее движителем оказывается безграничное накопление капитала. Иногда это называют законом стоимости. Конечно, не все люди мотивированы именно этой целью, и лишь немногим удается преуспеть в ее достижении. Но система имеет [все же] капиталистический характер, если те, кто вовлечен в подобную активность, в среднесрочной перспективе обнаруживают преобладание над теми, кто следует иным мотивам. Бесконечное накопление капитала требует, в свою очередь, непрерывно растущей ком-модификации чего бы то ни было, и капиталистическое миро-хозяйство должно демонстрировать постоянное развитие именно в этом направлении, что как раз и прослеживается в современной миро-системе.
Далее это порождает второе требование - необходимость объединения товаров в так называемые товарные цепочки -не только потому, что такие цепочки «эффективны» (в том смысле, что они минимизируют издержки производства), но и потому, что они исключают прозрачность (если воспользоваться терминологией Броделя). Закамуфлированный характер распределения прибавочной стоимости в условиях длинной товарной цепочки способен наиболее эффективно нейтрализовывать политическую оппозицию, поскольку он скрывает реальное положение дел и причины резких диспропорций в распределении, обусловленных бесконечным накоплением капитала, причины той поляризации, которая сегодня заметна более, чем в любой предшествующей исторической системе.
Протяженность товарных цепочек определяет пределы миро-хозяйственного разделения труда. Сама же она определяется несколькими факторами: видом сырья, необходимого для производства, техническими характеристиками транс-
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
81
порта и связи и - возможно, в наибольшей мере - мощью тех политических рычагов, которыми доминирующие силы капиталистического миро-хозяйства располагают для включения в него новых регионов. Я уже отмечал, что историческая география современной нам структуры характеризуется тремя главными моментами. Во-первых, это этап первичного формирования, продолжавшийся с 1450 по 1850 год, когда миросистема модернити охватила большую часть Европы (за исключением России и Оттоманской империи), а также некоторые части Американского континента. Во-вторых, это мощная экспансия с 1750 по 1850 год, когда в систему были включены Россия, Оттоманская империя, Южная и отдельные части Юго-Восточной Азии, значительные территории в Западной Африке, а также оставшаяся часть обеих Америк. В-третьих -последнее расширение в период 1850-1900 годов, когда в систему разделения труда были инкорпорированы Восточная Азия, ряд регионов Африки, не затронутые ранее этим процессом территории Юго-Восточной Азии и Океании. На этом этапе капиталистическое миро-хозяйство впервые обрело поистине глобальный характер. Оно стало первой исторической системой, географически охватившей весь земной шар.
Хотя сегодня стало модным говорить о глобализации как о феномене, относящемся самое раннее к 70-м годам ХХ столетия, на деле транснациональные товарные цепочки хорошо известны с тех времен, когда система лишь зарождалась, и приобрели глобальный характер еще во второй половине XIX века. Разумеется, прогресс технологий открыл возможности транспортировки огромных масс товаров на значительные расстояния, но я рискну утверждать, что структура и функционирование товарных цепочек не претерпели в ХХ веке кардинальных изменений, и таковые вряд ли произойдут даже под воздействием так называемой информационной революции. Тем не менее прогресс капиталистического миро-хозяйства на протяжении последних пяти столетий был беспрецедентным и впечатляющим, и нас, конечно, поражают все более совершенные машины и иные продукты прикладного научного знания, постоянно входящие в нашу жизнь. Экономи-
82
сты-неоклассики считают, что этот хозяйственный рост и этот технологический прогресс являются результатом предпринимательской деятельности капиталистов, и потому с устранением последних сохранившихся препятствий на пути безграничного накопления капитала мир будет становиться все более прекрасным, богатым и, следовательно, удовлетворенным. Неоклассики и их научные единомышленники рисуют будущее исключительно оптимистичным при условии, что их установки будут приняты, и крайне мрачным - в случае их полного или частичного неприятия.
Но даже экономисты-неоклассики вынуждены будут признать, что последние пятьсот лет отнюдь не были периодом ничем не ограниченного «свободного движения факторов производства». Именно об этом свидетельствуют разговоры о «глобализации». Только сегодня наблюдаем мы это свободное, да и то не в полной мере, движение. Каким же образом предприниматели-буржуа достигали столь масштабных успехов задолго до последних десятилетий? Ведь с тем, что как класс они за несколько веков невиданно преуспели в накоплении капитала, согласны исследователи практически любой интеллектуальной и политической ориентации. Чтобы объяснить эту кажущуюся аномалию, нужно обратиться к тому разделу истории, который экономисты-неоклассики со времен Альфреда Маршалла пытаются старательно замалчивать, а именно - к политической и социальной истории. И здесь на сцен)' выходят государства.
Современное государство представляется странным созданием хотя бы потому, что каждое из них считается суверенным, но существует в рамках межгосударственной системы. Я настаиваю на том, что политические структуры в некапиталистических системах функционировали иначе, что это были институты совершенно иного типа. Каковы же в таком случае особенности современного государства? Прежде всего, это его претензия на суверенитет. Суверенитет, как его определяют начиная с XVI века, - это требование, порождаемое не столько самим государством, сколько межгосударственной системой. Это по сути двуединое требование направлено как внутрь государства, так и вовне его. Обращенный
83
внутрь государства суверенитет предполагает, что в рамках своих границ (которые, однако, должны быть четко определены и легитимизированы на уровне межгосударственной системы) государство имеет право проводить любую политику, которую полагает разумной, принимать любые законы, которые считает необходимыми, и при этом никто - ни отдельные индивиды, ни группы, ни внутригосударственные структуры - не вправе отказаться от их исполнения.
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
Суверенитет, обращенный вовне, предполагает, что никакое иное государство не имеет права претендовать - ни прямо, ни опосредованно - на полномочия данного государства [, осуществляемые им] в пределах собственных границ, поскольку такая попытка означала бы покушение на его суверенитет. Разумеется, и прежние государственные образования стремились к обретению всей полноты власти в своих пределах, но «суверенитет» предполагает еще и признание правомочности таких требований каждого из входящих в межгосударственную систему государств со стороны остальных. Таким образом, суверенитет в современном мире предполагает взаимность. Однако достаточно лишь изложить эти условия на бумаге, как станет ясно, сколь отличаются они от реальной картины функционирования современного мира. Ни одно современное государство практически никогда не становилось полным сувереном даже в своих пределах, так как всегда ощущало сопротивление действиям власти. На деле такое сопротивление привело большинство государств к институционализации юридических границ внутреннего суверенитета, прежде всего в форме конституционного права. В такой же мере ни одно государство не реализовывало все свои суверенные права и во внешней политике; вмешательство одного государства в дела другого было и остается обычной практикой, да и весь кодекс международного права (опора, впрочем, довольно шаткая) представляет собой не что иное, как совокупность ограничений внешнего суверенитета. В то же время сильные государства печально известны тем, что далеко не всегда проявляют должное уважение к суверенитету7 слабых. Почему же столь абсурдная идея выдвигается на первый план? И почему можно утверждать, что требование суверенитета выступает
84
политической особенностью современной миро-системы, отличающей ее от других ее типов? Концепция суверенитета сложилась в Западной Европе в то время, когда государственные структуры оставались еще крайне слабыми. Бюрократический аппарат государств был немногочислен и неэффективен, их вооруженные силы зачастую выходили из-под контроля, а наличие сильной местной власти и накладывавшиеся друг на друга юрисдикции лишь усугубляли ситуацию. Сбалансированная система начала складываться лишь в так называемых новых монархиях в конце XV века, и это были ее первые шаги. Доктрина абсолютной власти монархов была теоретическим выражением требований слабых правителей, надеявшихся установить призрачную утопию. За их стремлением выступать в роли арбитров скрывалась реальная беспомощность. Современная дипломатия, признающая принцип экстерриториальности и провозглашающая дипломатическую неприкосновенность, была изобретена в Италии эпохи Возрождения и распространилась по всей Европе лишь в XVI столетии. Создание хоть как-то организованной межгосударственной системы заняло почти целое столетие и завершилось в 1648 году подписанием Вестфальского мира.
История последних пяти столетий отмечена медленным, но поступательным нарастанием - на фоне развития капиталистического миро-хозяйства - как внутренней мощи [отдельных] государств, так и полномочий межгосударственных институтов. Не будем, однако, преувеличивать масштабы этого процесса. Все эти структуры, начав свое развитие чуть ли не с нуля, достигли определенных позиций, далеких, впрочем, от того, что можно было бы назвать абсолютной властью. При этом некоторые государства (которые называют сильными) всегда обладали более внушительным внутренним и внешним могуществом, чем большинство прочих. Здесь, разумеется, следует уточнить, что понимается под могуществом. Могущество - это не напыщенные речи и не юридически безграничная власть. Могущество измеряется результатами; оно определяется достижением целей. Действительно могущественные люди могут быть (и чаще всего бывают) тихими, почти-
85
тельными, спокойно делающими свое дело; по-настоящему наделенные могуществом преуспевают. К таким людям прислушиваются даже в тех вопросах, на которые не распространяется их легитимность. Их угрозы применить силу нередко делают ненужным ее применение. Те, кто обладает могуществом и властью, следуют принципам Макиавелли. Они понимают, что их свобода применить силу в будущем уменьшается пропорционально масштабам ее применения в настоящем, и поэтому они пользуются ею ограниченно и разумно.
Такая политическая структура, предполагавшая существование суверенных государств в рамках межгосударственной системы и наделявшая как государства, так и межгосударственную систему ограниченной властью, вполне отвечала потребностям предпринимателей-капиталистов. Ибо что необходимо людям для достижения цели, если она заключается в бесконечном накоплении
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
капитала? Или, говоря иначе, что нужно им для этого, кроме свободного рынка? Могут ли они еще завиднее процветать в мире, где вообще не существует никакой политической власти? Ответ на этот вопрос очевиден, ведь ни один капиталист и ни один апологет капитализма -даже Милтон Фридман или Эйн Рэнд - никогда не высказывал подобного пожелания. Максимум, на чем они настаивали, - это наличие такого государства, которое играло бы, если можно так выразиться, роль ночного сторожа.
А чем занимается ночной сторож? Он сидит в укромном месте, изнывает от безделья, перекладывает из руки в руку дубинку или вертит револьвер, когда не спит, и ждет. Призванный отпугивать незваных гостей, вознамерившихся что-нибудь украсть, он достигает цели одним лишь своим присутствием. Такова основная задача, вытекающая из универсального требования защиты прав собственности. Ведь бессмысленно наживать капитал, если его нельзя сохранить.
Помимо рыночных операций, предприниматели могут потерять накопленный капитал в трех случаях. Он может быть украден, конфискован или обложен налогами. Воровство в той или иной его форме остается вечной проблемой. До формирования современной миро-системы главным средством защиты от краж было создание частных служб безопасности.
86
Это оставалось актуальным и на ранних этапах развития капитализма. Существует, однако, и альтернатива, состоящая в делегировании функции защиты от грабителей государству; в самом общем виде это может быть названо полицейской функцией. Экономические преимущества такой альтернативы великолепно описаны в книге Фредерика Лэйна «Выгоды власти», где он вводит понятие «рента с защищенности», применяя его для описания доходов, возросших вследствие этой исторической смены функций, и отмечая, что из этого нововведения некоторые предприниматели (жившие в «сильных» государствах) извлекли гораздо большие преимущества, чем все прочие.
Однако для по-настоящему богатых людей кражи всегда представляли меньшую проблему, чем конфискация. В условиях докапиталистических обществ таковая неизменно оказывалась важнейшим политическим и экономическим оружием в руках правителей, особенно наиболее могущественных. Конфискации оставались одним из самых мощных средств, препятствовавших буржуа излишне увлечься безграничным накоплением капитала. Именно поэтому признание практики конфискаций нелегитимной не только через упорядочение прав собственности, но и через утверждение «верховенства закона» стало необходимым условием формирования капиталистической системы. Следует заметить, что конфискация была широко распространена и в период становления современной миро-системы, осуществляясь если и не прямо, то опосредованно, через банкротства государств (достаточно вспомнить четыре последовательных банкротства испанских Габсбургов), и даже в ХХ веке, когда она приняла форму конфискации через национализацию. Однако удивляет не то, как широко применялась конфискация, а, напротив, то, сколь редко к ней прибегали. Ни в одной иной миро-системе интересы капиталистов не были так защищены, и с течением времени степень их защищенности лишь возрастала. Подчас и национализация проводилась «с компенсацией», а нередко, как известно, за ней следовала денационализация, что с системной точки зрения придавало конфискациям временный характер. В любом случае, последовательное утверждение
87
принципа законности обеспечивало предсказуемость уровня ожидаемых в будущем доходов, а это открывало перед капиталистами возможности для более продуманных инвестиций, приносящих в конечном итоге более высокие прибыли.
Что касается налогообложения, то, конечно, платить налоги не хочется никому, однако капиталисты как класс никогда не противились разумному, с их точки зрения, налогообложению. Для них такое налогообложение представляло собой покупку услуг государства. Как и в любом ином случае, капиталисты предпочитают платить самую низкую цену, но при этом прекрасно отдают себе отчет в том, что такие услуги не будут бесплатными. Кроме того, установленные налоги - это совсем не то же самое, что и налоги уплаченные. Справедливости ради, однако, следует сказать, что за столетия существования капиталистического миро-хозяйства реальный уровень налогообложения возрос, но причиной тому был рост объема государственных услуг. Нет никакой уверенности в том, что капиталистам было бы выгоднее непосредственно самим платить за эти необходимые им услуги. Более того, я настаиваю, что относительно высокие ставки налогов выгодны крупным капиталистам, поскольку значительная, если не большая часть этих денег так или иначе возвращается к ним, ибо налогообложение служит способом перераспределения добавленной стоимости от трудящихся и мелких фирм к крупным капиталистам.
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.