Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
Она предостерегает от создания «универсальной, всеохватной теории», называя ее «огромной ошибкой, при которой из вида упускается большая часть реальности», но утверждает также, что «принятие на себя ответственности за социальные отношения между наукой и технологиями означает отказ от антинаучной метафизики, от демонизации технологических [достижений]»51. Для этого вызова тема ответственности является центральной. Харавэй отвергает релятивизм не во имя «всеобъемлющих теорий», а ради «частичного, локализованного, критического знания, поддерживающего возможность сетевых связей, именуемых в политике солидарностью, а в эпистемологии междисциплинарностью»52.
Критика Ванданы Шивы в большей степени сфокусирована на политических импликациях [соответствующей] позиции науки в культурной иерархии, нежели на научных методах как таковых. Она говорит как женщина Юга, и в этом смысле ее критика звучит в унисон с критикой Абдель-Малека53.
Идее «владычества человека над природой» она противопоставляет понятие «демократии всей жизни», которое, как она считает, лежит в основе «большинства незападных культур»54. Шива усматривает теснейшую связь между сохранением биологического разнообразия и сохранением человеческого культурного разнообразия, и потому ее особенно волнуют последствия происходящей в наши дни биотехнологической революции55.
Меня поражают две константы в формулировках данного вызова, принадлежащих Келлер, Харавэй и Шиве. Во-пер-
319
вых, критика естественных наук в том виде, в каком они практиковались, никогда не переходит в отрицание науки как познавательной деятельности, она, скорее, касается строгости анализа научного знания и практики. А во-вторых, из критики естественных наук в том виде, в каком они практиковались, следует призыв выносить ответственные социальные суждения. Возможно, вы чувствуете, что обвинение естественных наук в тендерных предрассудках не доказано. Думаю, надлежащий ответ дает здесь Сандра Хардинг: «Сколь бы невероятными они [попытки показать, каким образом законы Ньютона и Эйнштейна могут участвовать в тендерной символизации] ни могли казаться, нет причин думать, что они в принципе не в состоянии возыметь успеха»56. Ключевые слова здесь - «в принципе». Именно на этом обращении к основополагающей научной практике - подвергать все заявления эмпирической верификации - основан феминистский вызов науке. Подвергая сомнению любые априорные утверждения о том, что половая принадлежность не играет роли в научной деятельности, феминизм бросает серьезнейший вызов культуре социологии. Равен ли ему по силе вызов, бросаемый феминизмом естественным наукам, и будет ли он принят во внимание - нам еще предстоит увидеть57.
Шестой, и последний, вызов, о котором я поведу речь, -возможно, самый неожиданный из всех и наименее обсуждаемый. Это утверждение о том, что [эпоха] модернити, ключевое понятие в нашей работе, в действительности никогда не существовала. Наиболее четко этот тезис был выдвинут Брюно Латуром, назвавшим свою книгу «Мы никогда не были современными». Книга начинается с того же утверждения, что приводила Харавэй: реальность есть продукт смешения неоднородных субстанций. Латур говорит о распространении «гибридов», которых она называет «киборгами». Для обоих гибрид - центральное явление, со временем возрастающее в количественном отношении, недостаточно изученное и совсем не страшное. Латуру важно преодолеть научную и социальную сегментацию реальности на три категории - природу, политику и полемику. Для него хитросплетения действительности являются «одновременно реальными, как приро-
320
да, [поддающимися] описанию, как [научная] деятельность, и коллективными, как общество»58. Часто Латура ошибочно считают одним из представителей постмодернизма. На самом деле трудно понять, как внимательный читатель может сделать такую ошибку. Ибо Латур с равной силой критикует тех, кого называет антимодернистами, модернистами и постмодернистами. Для Латура все три группы едины в том, что считают мир, в котором мы живем последние несколько столетий, «современным», приписывая модернити «ускорение, прорыв, переворот во времени [в противоположность] архаичному и стабильному прошлому»58a.
Латур утверждает, что слово «модерн» подразумевает два набора совершенно различных практик:
содной стороны, постоянное созидание путем «перевода» новых гибридов природы и культуры, а
сдругой - процесс «очищения», разделения двух онтологических зон - людей и не-людей. Эти процессы взаимосвязаны, утверждает он, и не могут исследоваться отдельно один от другого,
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
поскольку, парадоксальным образом, именно запрещение гибридов (очищение) позволяет их создавать, и, наоборот, именно постигая [природу] гибридов, мы ограничиваем их распространение59. Чтобы разобраться в так называемом «современном мире», Латур рекомендует «антропологию», под которой понимает возможность «взяться за все сразу»60.
Латур считает, что мир, в котором мы живем, основан на своего рода Конституции, которая делает современных людей «непобедимыми», провозглашая, что природа трансцендентна и неподвластна человеческому конструированию, но общество не трансцендентно, и потому люди совершенно свободны61. Более того, Латур уверен, что справедливо и обратное62. Само понятие модернити является ошибкой:
Никто никогда не был современным. [Эпоха] модернити никогда не начиналась. Современного мира никогда не существовало. Здесь важно использование настоящего совершенного времени63, так как речь идет о ретроспективном чувстве, о новом прочтении нашей истории. Я не говорю о том, что мы вступаем в новую эру; напротив, нам больше не нужно продол-
321
жать участие в безрассудной гонке пост-пост-постмодернистов, мы более не обязаны цепляться за авангард авангарда; мы больше не стремимся к тому, чтобы стать еще умнее, еще критичнее, продвинуться еще глубже в «эру подозрений». Нет, вместо этого мы обнаруживаем, что никогда не начинали вступать в современную эру. Поэтому всегда слегка нелепы рассуждения мыслителейпостмодернистов; они утверждают, что живут после эпохи, которая никогда не начиналась!63a
Однако есть и нечто новое - дело в том, что мы достигли точки насыщения64. А это подводит Латура к вопросу о времени, который, как вы могли увидеть, составляет ядро большей части вызовов:
Если я стану объяснять, что революционные попытки отменить прошлое не удаются, то вновь рискую прослыть реакционером. Это потому, что для модернистов - так же, как и для их противников-антимодернистов и их ложных противников-постмодернистов - стрела времени с очевидностью существует; можно идти вперед, но тогда придется порвать с прошлым; можно пойти назад, но тогда придется порвать с модернизирующимся авангардом, радикально порвавшим со своим прошлым... Если есть что-то, к чему мы не способны, то это, как мы теперь знаем, - революция, будь то в науке, технике, политике или философии. Но мы остаемся современными, даже если интерпретируем этот факт как разочарование64a.
Все мы, говорит Латур, были и остаемся «амодернистами»64b. Не существует «культур», так же как не существует и «природ», существуют только «природы-культуры»64с. «Природа и общество являются не двумя различными полюсами, а одним и тем же продуктом последовательных состояний обществ-природ, коллективов»64d. Только признав этот факт и поставив его в центр нашего анализа мира, мы можем двигаться вперед.
Я заканчиваю описание вызовов. Напомню, что для меня эти вызовы - не истины, а побуждение к размышлению об основных посылках. Скорее всего, каждый из этих вызовов порождает у вас некоторые сомнения. У меня тоже. Но, вместе взятые, они представляют собой грозное наступление на культуру социологии и не могут оставить нас безразличны-
322
ми. Существует ли формальная рациональность? Существует ли цивилизационный вызов западному/современному видению мира, который мы должны воспринимать со всей серьезностью? Действительно ли реальность многих социальных времен требует от нас перестройки наших теорий и методологий? Каким образом теория неравновесных систем заставляет нас пересмотреть научный метод? Можем ли мы показать, что половая принадлежность является структурной переменной, вторгающейся повсюду, даже в сферы, кажущиеся невероятно отдаленными, такие, как математическая концептуализация? И является ли модернити обманом - не иллюзией, а обманом, жертвой которого пали прежде всего обществоведы?
Могут ли три аксиомы, берущие начало [в работах] Дюркгейма, Маркса и Вебера, аксиомы, составляющие то, что я назвал культурой социологии, дать адекватный ответ на эти вопросы, а если нет, то означает ли это крушение культуры социологии? И если да, то чем нам ее заменить?
Перспективы Говоря о будущем обществознания, я имею в виду три перспективы, кажущиеся мне
одновременно достижимыми и желательными в XXI веке: эпистемологическое воссоединение так называемых двух культур - естественных и гуманитарных наук; организационное воссоединение и новое разделение общественных наук и признание за ними центральной роли в мире знания.
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
Какие выводы можно сделать из моего анализа культуры социологии и вызовов, с которыми она столкнулась? Начнем с простого. Во-первых, ультраспециализация, которой подверглась социология, а в действительности и все остальные общественные науки, была как неизбежной, так и саморазрушительной65. Тем не менее мы должны продолжать борьбу с ней, надеясь найти какойто разумный баланс между глубиной и широтой знания, между фрагментарным и синтетическим видением. Во-вторых, как удачно заметил недавно Нил Смел-сер, не существует «социологически наивных действующих
323
субъектов»66. Но существуют ли социологически хорошо информированные субъекты? То есть рациональны ли наши субъекты? И какой мир им известен?
Мне кажется, что социальные факты, с которыми мы имеем дело, социальны в двух смыслах: они являются восприятием реальности, в большей или меньшей степени разделяемым группами средней численности, но имеющим свои оттенки для каждого отдельного члена этих групп. И это социально конструируемые восприятия. Но скажем со всей ясностью: интерес представляет не социальная конструкция мира, предполагаемая тем или иным исследователем, но конструкция социальной реальности, выработанная коллективно в результате совместной деятельности людей. Мир таков, каков он есть, благодаря всему тому, что предшествовало данному моменту. Исследователь пытается разглядеть, каким образом коллективными усилиями создан мир, и при этом, конечно, он использует собственное социально сконструированное видение.
Таким образом, стрела времени неизбежна, но также непредсказуема, поскольку мы постоянно переживаем бифуркации, исход которых всегда неопределен. Более того, несмотря на то, что существует только одна стрела времени, сами времена множественны. Мы не можем позволить себе упускать из виду структурное longue durée или циклические ритмы анализируемой нами исторической системы. Время - нечто гораздо большее, чем хронометрия и хронология. Время - это также продолжительность, циклы и отдельные периоды.
С одной стороны, реальный мир, несомненно, существует. Если он не существует, то и нас не существует, а это абсурд. Если мы не верим в это, мы не должны заниматься изучением мира общественных отношений. Солипсист не может поговорить даже с самим собой, поскольку все мы меняемся в каждый момент нашего существования; следовательно, если принять позицию солипсиста, наши собственные вчерашние взгляды так же безотносительны к сложившемуся у нас видению настоящего момента, как и взгляды других. Солипсизм есть наиболее выраженная форма гордыни, даже более выраженная, чем объективизм. Это вера в то, что наши восприятия
324
создаются нашими логическими рассуждениями и что, таким образом, мы воспринимаем сущее, которое сами создали.
Но, с другой стороны, также справедливо, что мы можем познать мир лишь через наше видение его, являющееся, без сомнения, коллективным социальным видением, но тем не менее видением человеческим. Это, очевидно, в равной степени относится как к нашему видению физического мира, так и к нашему видению мира социального. В этом смысле все зависит от очков, через которые все мы осуществляем это восприятие, то есть от организующих мифов (великих нарративов!), которые Уильям Мак Нил называет мифоисторией (mythistory)67 и без которых мы не в состоянии ничего сказать. Из этих ограничений следует, что не существует понятий, которые не были бы множественными; что все универсалии частичны; что существует множественность универсалий. Из этого также следует, что все глаголы, которые мы употребляем, следует писать в прошедшем времени. Настоящее кончается до того, как мы озвучим его, а все утверждения необходимо помещать в исторический контекст. Номотетический соблазн столь же опасен, сколь соблазн идиографический, и является западней, в которую культура социологии нередко заводила многих из нас.
Да, мы подошли к концу [периода] определенности. Но что это значит на практике? На протяжении всей истории мысли нам постоянно предлагались истины. Богословы предлагали нам истины, почерпнутые от пророков, священников и из священных текстов. Философы предлагали истины, которые они рационально дедуцировали, индуцировали или до которых доходили интуитивно. Современные же ученые предлагали истины, которые они эмпирически верифицировали, используя изобретенные ими самими критерии. Все они утверждали, что их истины явным образом подтверждаются в реальном мире, но эти явные подтверждения служат в основном внешним и ограниченным выражением более глубоких, сокровенных истин, в деле открытия которых им принадлежит посредническая роль.
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
Каждый набор истин мог преобладать в том или ином месте в определенный промежуток времени, но ни один -
325
повсюду и всегда. Возьмите скептиков и нигилистов, указывавших на это множество противоречивых истин и на основе возникающих в связи с этим сомнений делавших вывод о том, что ни одна заявленная истина не может быть убедительней, чем любая другая. Но если Вселенной в самом деле присуще состояние неопределенности, из этого не следует, что у богословия, философии или науки нет никаких заслуг, и определенно не следует, что все они представляют собой гигантский обман. А следует из этого то, что мы были бы мудрее, если бы формулировали наши цели в свете постоянной неопределенности и рассматривали эту неопределенность не как нашу беду и временную слепоту, не как непреодолимое препятствие к познанию, а как потрясающую возможность для воображения, созидания, поиска68. Множественность становится не поблажкой для слабого или невежды, а рогом изобилия возможностей сделать мир лучше69.
В 1998 году группа ученых, преимущественно физиков, опубликовала книгу, озаглавленную Dictionnaire de l'ignorance (Словарь незнания), в которой утверждалось, что наука играет большую роль в создании сфер незнания, чем в создании сфер знания. Процитирую аннотацию, помещенную на обложке этой книги:
По мере того как наука расширяет поле нашего знания, мы, как ни парадоксально, осознаем, что растет также и наше незнание. С каждой решенной проблемой у нас появляются новые загадки, так что процессы исследования и открытий постоянно обновляются. Кажется, что границы знания бесконечно расширяются, порождая ранее невообразимые вопросы. Но наличие этих новых проблем полезно. Трудности не позволяют науке ни на миг остановить свое движение, без которого ее свет, вероятно, скоро бы погас70.
Одна из проблем, связанных с ростом незнания, заключается в том, что не существует веских причин предполагать, будто самые эффективные попытки преодолеть это незнание могут быть предприняты в той узкой сфере, где оно было обнаружено. Физик может встретиться с проблемами, решение которых потребует знаний, ранее считавшихся относящимися к биологии или философии. И это, как мы знаем, опреде-
326
ленно относится к тому незнанию, которое открывают для себя социологи. Изоляция собственной сферы знания перед лицом обнаруживаемого незнания есть худший из грехов, которые может совершить ученый, и наибольшее препятствие на пути к ясности.
Именно с этим вопросом связаны организационные проблемы общественных наук. В наши дни крайне сильна институционализация их формального разделения, несмотря на повсеместное поклонение идолу «междисциплинарности». Я бы даже сказал, что понятие «междисциплинарность» на самом деле - ширма, и как ничто другое оно поддерживает существующее многообразие дисциплин, [ давая возможность] подразумевать, что каждая из них обладает особым знанием, совмещение которого с другими специальными знаниями было бы полезно для решения каких-либо практических проблем.
Факт в том, что в наши дни три великих разделения XIX века - «прошлое - настоящее», «цивилизованное - иное» и «государство - рынок - гражданское общество» - абсолютно несостоятельны в качестве интеллектуальных маркеров. Невозможно выступить с серьезными заявлениями в так называемых областях социологии, экономики или политологии, которые не относились бы к истории, равно как невозможно провести серьезный исторический анализ, не прибегнув к так называемым обобщениям, почерпнутым из других общественных наук. Зачем тогда продолжать притворяться, что мы решаем различные задачи?
Что касается разделения на цивилизованное и иное, то цивилизованное не является цивилизованным, а иное - иным. Конечно, существуют особенности, но их великое множество, а расистское упрощение современного мира не только пагубно само по себе, но и ведет к интеллектуальной деградации. Мы должны научиться обращаться с универсальным и специфичным как с симбиотической парой, которая никогда не исчезнет, и понимание этого должно пронизывать весь наш анализ.
И наконец, разделение на государство, рынок и гражданское общество просто несостоятельно, и сегодня это известно всем и везде. Рынок создается и контролируется государ-
327
ством и гражданским обществом. Государство есть отражение как рынка, так и гражданского общества. И гражданское общество определяется как государством, так и рынком. Невозможно
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
разделить эти три способа выражения интересов, предпочтений, идентичности и воли индивидов, [как невозможно вообразить, что соответствующие] различные группы людей в замкнутых пространствах при прочих равных условиях будут выносить на этот счет научные суждения.
Однако я по-прежнему разделяю мнение Дюркгейма о том, что психология и обществоведение - это две отдельные области, что психология стоит ближе к биологии и, возможно, является ее существенной частью. Я замечаю, что большинство психологов, от бихевиористов до фрейдистов, похоже, также разделяют эту точку зрения. Наиболее ярых противников этого разделения следует на самом деле искать среди социологов.
Что же нам делать, если все существующие ныне способы разделения общественных наук на отдельные структуры знания бессмысленны? С одной стороны, те, кто изучает так называемую социологию организаций, не перестают доказывать нам, насколько организации неподатливы к навязываемым изменениям, как ожесточенно и хитроумно их лидеры защищают интересы, наличия которых они не стали бы признавать, если бы не оказались у власти, где эти интересы кажутся очевидными. Ускорить темпы трансформации очень трудно. Пытаться сделать это - возможно, донкихотство. С другой стороны, в каждой организации существуют внутренние процессы, разрушающие ее рамки, но не реформирующие [саму структуру]. Отдельные ученые ищут коллег для создания небольших [исследовательских] групп и сетей, необходимых, как они считают, для их работы. И внутри таких сетей все меньше и меньше внимания обращается на дисциплинарную принадлежность.
Более того, по мере углубления специализации, те, кто осуществляет финансовую поддержку науки, становятся все больше обеспокоены кажущейся нелогичностью взаимопересечения областей. Это особенно заметно по стремлению не увеличить, а, наоборот, сократить расходы на высшее обра-
328
зование, наблюдаемому во всем мире. Ускорить шаг нас могут заставить бухгалтеры, и, возможно, это не пойдет нам на пользу в интеллектуальном плане. Поэтому, мне кажется, ученым следует срочно заняться поиском новых организационных форм, не боясь экспериментировать и терпимо относясь к усилиям друг друга, с тем чтобы увидеть, какие организационные перемены окажутся наиболее эффективными. Возможно, в качестве способа организации исследовательских групп следует институционализировать разделение на микро- и макро [науку]. Но я не уверен. В какойто степени это уже происходит в естествознании, а также - если не в теории, то на практике - и в обществоведении. Или, возможно, разделение должно быть проведено согласно временным отрезкам, в которых протекают изучаемые нами изменения - краткосрочный, среднесрочный, долгосрочный. Пока у меня нет окончательной точки зрения по какому-либо из этих способов разделения. Я чувствую, что мы должны испробовать их все.
Вместе с тем я очень отчетливо вижу, что всем нам надо стать более открытыми, признав, что [сегодня] мы зашорены. Нам необходимо значительно расширить кругозор и призвать к тому же наших студентов. Нам стоит гораздо более широко задействовать выпускников университетов и позволить им играть основную роль в определении области, в которой мы можем поспособствовать их росту. И еще, мы обязательно должны учить языки. Ученый, не умеющий читать на трех-пяти основных языках, используемых в науке, серьезно ограничен в своей деятельности. Несомненно, английский язык играет ключевую роль, но знание одного английского означает доступ в лучшем случае к 50 процентам написанного, а с каждым десятилетием эта доля будет уменьшаться, поскольку в тех странах, где наблюдается наибольший рост численности ученых, английский все меньше и меньше будет использоваться для написания научных трудов. Расширение знания языков идет рука об руку с дальнейшей интернационализацией ученого корпуса, хотя эти процессы и не идентичны.
Я не знаю, какого типа реструктуризация должна произойти, но очень сомневаюсь, что хотя бы одна из существующих
329
международных обществоведческих ассоциаций отметит свою сотую годовщину, по крайней мере под прежним названием.
Напоследок я приберег перспективу, которая кажется мне самой потрясающей и, может быть, самой важной из всех. С тех пор как в конце XVIII века произошел разрыв между наукой и философией, общественные науки были бедным родственником - так сказать, ни рыбой ни мясом - и презирались обеими сторонами в этой войне «двух культур». И обществоведы согласились на эту роль, чувствуя, что им ничего не остается, кроме как примкнуть либо к естествознанию, либо -
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.