Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
действительно называл себя социологом, то Вебер говорил так о себе только в самый последний период своей жизни, и то весьма двусмысленно5, а Маркс, разумеется, не говорил так вообще. Более того, если я встречал социологов, называющих себя дюркгеймианцами, или марксистами, или веберианцами, то никогда не видел таких, кто называл бы себя дюркгеймианцами- марксистами-веберианцами. Так в каком же смысле этих трех [мыслителей] можно назвать основоположниками нашей науки? Между тем данный тезис повторяется из книги в книгу, и особенно из учебника в учебник6.
Так было не всегда. Вычленение этой группы имен в значительной мере обязано Талкотту Парсонсу и его основопо-
297
лагающему труду по культуре социологии «О структуре социального действия». Конечно, Парсонс вел к тому, чтобы мы канонизировали трио Дюркгейма, Вебера и Вильфредо Парето. Почему-то ему не удалось убедить остальных в значении Парето, труды которого часто остаются без внимания. Маркса добавили к этому списку вопреки всем усилиям Парсонса, старавшегося не допустить этого. Тем не менее я отношу создание данного списка прежде всего на счет Парсонса. А это значит, что список возник совсем недавно, то есть в основном в послевоенное время.
В 1937 году, когда писал Парсонс, Дюркгейм уже не являлся ключевой фигурой французского обществоведения, как то было двадцатью годами ранее и как станет вновь после 1945 года7. Не имел он [большого] авторитета и в социологических сообществах других стран. В этой связи интересно взглянуть на предисловие, написанное Джорджем Кэтлином к первому английскому изданию «Правил социологического метода». Писавший в 1938 году для американской аудитории, Кэтлин доказывал значение [работ] Дюркгейма, ставя его в один ряд с Чарльзом Бутом, Флекснером и В.И. Томасом, и утверждал, что, хотя идеи Дюркгейма предвосхищались Вундтом, Эспинасом, Тённисом и Зиммелем, все же он сыграл важнейшую роль8. Сегодня мы говорим о Дюркгейме несколько иначе. В 1937 году Вебера не изучали в немецких университетах, и, скажем справедливости ради, даже в 1932 году он не был той ведущей фигурой в немецкой социологии, какой представляется сегодня. К тому времени его труды еще не были переведены на английский или французский. Что касается Маркса, то едва ли его даже упоминали в наиболее респектабельных научных кругах.
Р.У. Коннелл показал в своем недавнем исследовании то, что я давно подозревал, - в довоенных учебниках эти три имени могли упоминаться, но только наряду со многими другими. Коннелл называет это «скорее энциклопедическим, чем каноническим видением новой науки ее представителями»9. Культуру определяет именно канон, и расцвет этого канона приходится на период между 1945 и 1970 годами - совершенно особый период, характеризующийся господством амери-
298
канской прикладной социологии, когда структурный функционализм был главенствующим подходом в социологическом сообществе.
Первым в списке должен стоять Дюркгейм, наиболее «самосознающий социолог» из всех троих, основатель журнала L'Année Sociologique, столетие которого мы отмечаем в 1998 году вместе с пятидесятой годовщиной образования Международной социологической ассоциации. Дюркгейм ответил на первый и наиболее очевидный из вопросов, который должен задавать себе каждый, кто изучает социальную реальность эмпирическим путем. Как получается, что индивиды придерживаются того, а не иного набора ценностей? И почему люди, обладающие «сходным социальным положением», более склонны разделять одинаковые ценности в отличие от людей с различным положением? Ответ нам так хорошо известен, что вопрос уже не кажется вопросом.
Однако давайте еще раз рассмотрим ответ, данный Дюркгеймом. В предисловии ко второму изданию «Правил социологического метода», написанном в 1901 году, он вновь очень четко формулирует свои основные аргументы. Предисловие задумывалось как ответ на критику первого издания, и в нем автор стремился разъяснить то, о чем говорил ранее, поскольку почувствовал, что был неправильно понят. Он выдвигает три утверждения. Во-первых, «с социальными фактами следует обращаться как с вещами». Он настаивает на том, что это утверждение должно лежать «в самой основе нашего метода». Он доказывает, что не сводит таким образом социальную реальность к некоему физическому субстрату, а просто констатирует, что социальный мир обладает «степенью реальности, по крайней мере равной той, что мы признаем» за физическим миром. «Вещь [продолжает он] является противоположностью идеи так же, как познаваемое извне является противоположностью познаваемому изнутри»10. Второе утверждение заключается в том,
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
что «социальные феномены [являются] внешними по отношению к индивидам»11. И наконец, Дюркгейм настаивает на том, что социальное ограничение не есть то же самое, что ограничение физическое, так как оно не внутренне присуще, а налагаемо извне12. Далее Дюркгейм
299
отмечает, что своим существованием социальный факт обязан взаимодействию индивидов, ведущему к выработке коллективом «убеждений и моделей поведения; поэтому социологию можно определить как науку об институтах, их возникновении и функционировании»13. Таким образом, мы говорим именно о конструируемой обществом социальной реальности, и именно эту социально конструируемую реальность должны изучать социологи, [создавая] науку об институтах. Дюркгейм даже предвосхищает нашу теперешнюю озабоченность проблемой
организации, делая именно в этом месте сноску, в которой говорит о границах «дозволенных перемен»14.
Совокупно эти три утверждения составляют суть дюркгеймова «основополагающего принципа объективной реальности социальных фактов. В конечном счете... все основано на этом принципе, и все к нему возвращается»15.
Я не предлагаю здесь обсуждать мои собственные взгляды на формулировки Дюркгейма. Однако хотел бы отметить, что его стремление выделить специфическую нишу для социологии, сферу «социальных фактов», как он ее называет, сферу, отличную как от сферы биологии, так и от сферы психологии, на самом деле является основной посылкой культуры социологии. Если же вы скажете мне, что среди нас есть люди, называющие себя социальными психологами, или символическими интеракционистами, или методологическими индивидуалистами, или феноменологами, или даже постмодернистами, то я вам отвечу, что все они решили тем не менее вести свои научные изыскания под вывеской социологии, а не психологии, биологии или философии. Этому должно быть какое-то интеллектуальное обоснование. Я считаю, что им является молчаливое принятие всеми этими специалистами дюркгеймова принципа реальности социальных фактов, хотя они предпочитают оперировать этим принципом способами, отличными от предлагавшихся Дюркгеймом.
В предисловии к первому изданию Дюркгейм говорит о том, как бы он предпочел называться. Правильно было бы, писал он, называть его не «материалистом» или «идеалистом», а «рационалистом»16. Хотя этот термин был, в свою очередь, предметом многовековых философских споров и раз-
300
ногласий, именно им пользовались почти все социологи со времен Дюркгейма до 1970-х годов, как минимум17. Поэтому я хотел бы возвести тезис Дюркгейма в ранг аксиомы №1 культуры социологии: существуют социальные группы, имеющие объяснимые, рациональные структуры.
Формулировка [этого тезиса] настолько проста, что, я полагаю, лишь немногие социологи ставили под сомнение его обоснованность.
Проблема, связанная с тем, что я называю аксиомой №1, заключается не в существовании этих групп, а в том, что им недостает внутреннего единства. И именно здесь мы обращаемся к Марксу. Он стремится ответить на вопрос, почему общественные группы, которые, предположительно, являются едиными (в конечном счете само понятие группы подразумевает единство), в действительности подвержены внутренней борьбе. Его ответ всем нам известен. Это предложение, которым открывается первый раздел «Манифеста коммунистической партии»: «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов»18. Конечно, Маркс не был столь наивен, чтобы предполагать, будто внешние проявления конфликта, объяснение его причин следует обязательно принимать за чистую монету или считать в каком-то смысле правильными - правильными с точки зрения аналитика19. Другие труды Маркса представляют собой детальную разработку историографии классовой борьбы, анализ механизмов функционирования капиталистической системы и политические выводы, которые надлежало сделать, исходя из данной схемы анализа. Все вместе это составляет собственно марксизм - доктрин)' и аналитическую точку зрения, вызывающую, разумеется, немало споров как внутри социологического сообщества, так и вне его.
Я не предлагаю обсуждать ни достоинства марксизма, ни аргументы его оппонентов. Я всего лишь хочу задать вопрос: почему, несмотря на «холодную войну» и политические предпочтения большинства социологов мира, попытка Парсонса исключить марксизм из общей картины потерпела такой сокрушительный провал? Мне кажется, что Маркс говорил о вещах, со всей очевидностью имеющих столь важное значение для общественной жизни - в частности, о
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
социальном конфликте, - что их просто нельзя было обойти вниманием.
301
У Маркса было особое объяснение социального конфликта, основанное на том факте, что отношение людей к средствам производства различно - некоторые обладают ими, а другие - нет, некоторые контролируют их, а другие - нет. Одно время было очень модным заявлять, что в этом Маркс ошибался, что классовая борьба - это не единственный и даже не главный источник социального конфликта. На место классов предлагались различные заменители: статусные группы, группы политических пристрастий, пол, раса. Этот список можно продолжить. Повторю: я не буду обсуждать здесь обоснованность этих альтернатив классу и ограничусь замечанием, что при каждой замене «класса» [на какую-либо другую группу] центральная роль отводится борьбе, меняется всего лишь список ее участников. Смог ли кто-нибудь опровергнуть Маркса, сказав, что все это нонсенс, поскольку социальных конфликтов не существует?
Возьмем для примера изучение общественного мнения, занимающее одно из центральных мест в деятельности социологов. Что мы при этом делаем? Обычно мы составляем так называемую репрезентативную выборку и задаем респондентам серию вопросов на какую-либо тему. Как правило, мы предполагаем, что получим некий спектр ответов на эти вопросы, хотя можем заранее и не представлять себе четко этого спектра. Если бы мы думали, что все ответы будут идентичны, то вряд ли исследование имело бы смысл. Что мы делаем, получив ответы на эти вопросы? Мы сопоставляем ответы с набором базовых переменных, таких, как социально-экономический статус, род деятельности, пол, возраст, образование респондентов и так далее. Почему мы это делаем? Потому что предполагаем, что часто (и даже обычно) каждая из переменных соответствует континууму людей, объединенных по определенному критерию, и что рабочие и бизнесмены, мужчины и женщины, молодые и старые и т. д., скорее всего, ответят на эти вопросы по-разному. Если бы мы не предполагали социальных различий (а акцент чаще всего делается на различиях в социально-экономическом статусе), то и не стали бы этим заниматься. Нетрудно сделать шаг от различий к конфликту, и, в общем, те, кто пытается отрицать, что различия
302
ведут к конфликту, подозреваются в пренебрежении объективной реальностью по чисто идеологическим соображениям.
Итак, мы пришли к следующему. Все мы в той или иной степени марксисты, из чего я вывожу
аксиому №2 культуры социологии: все общественные группы содержат в себе подгруппы, которые выстраиваются в иерархическом порядке и конфликтуют друг с другом. Является ли это упрощением
марксизма? Конечно, является, притом серьезным упрощением. Но является ли это также и посылкой большинства социологов? Конечно, да.
Можем ли мы на этом остановиться? Нет, не можем. Признав, что социальные группы являются реальностью и что мы можем объяснить способ их действия (аксиома №1), а также признав, что в них заложен конфликтный потенциал (аксиома №2), мы сталкиваемся с очевидным вопросом: почему все общества не взрываются, не раскалываются на части или не разрушаются как-либо иначе? Кажется ясным, что, хотя такие взрывы случаются, большая часть времени проходит спокойно. Все-таки, несмотря на [действие] аксиомы №2, в общественной жизни наблюдается какое-то подобие «порядка». Здесь вмешивается Вебер. Ибо у Вебера есть объяснение порядка вопреки наличию конфликта.
Мы привыкли считать Вебера антиподом Маркса, делающим акцент не на экономических, а на культурных предпосылках, не на накоплении, а на бюрократизации как главной движущей силе современного мира. Но ключевым понятием для Вебера, понятием, ограничивающим воздействие [идей] Маркса, является легитимность. Что говорит Вебер о легитимности? Вебера интересует основа власти. Почему, спрашивает он, подданные подчиняются властвующим? На то существуют разнообразные очевидные причины, такие, как обычай и расчет на материальные преимущества. Но Вебер говорит, что они недостаточны для объяснения обыденности подчинения. Он добавляет к ним третий, важнейший, фактор - «веру в легитимность»20. Здесь Вебер очерчивает три чистых типа власти или легитимного господства: рационально-правовая легитимность, традиционная легитимность и харизматическая легитимность. Но поскольку для Вебера традиционная власть является структурой прошлого, а не современности, а хариз-
303
ма, сколь важную роль она ни играла бы в исторической реальности и в веберовском анализе, есть в основном переходное явление, в конце концов всегда становящееся обыденным, у нас остается «рационально-правовая легитимность» как «специфически современный тип управления»21.
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
В картине, предлагаемой Вебером, власть осуществляется кадрами, бюрократией, являющейся «незаинтересованной» в том смысле, что у нее нет parti paris по отношению к подданным или по отношению к государству. Утверждается, что бюрократия «беспристрастна», то есть принимает свои решения согласно закону, вот почему данный тип власти Вебер называет рациональноправовым. Правда, Вебер признает, что на практике ситуация несколько сложнее22. Тем не менее, упростив [концепцию] Вебера, мы можем получить разумное объяснение того факта, что государства находятся обычно в состоянии порядка, то есть граждане в основном признают власть и в той или иной степени подчиняются ей. Это мы назовем аксиомой №3 и сформулируем ее таким образом: сдерживание конфликтов внутри групп или государств обеспечивается в значительной мере благодаря тому, что нижестоящие подгруппы признают легитимность властной структуры группы [в целом], поскольку это позволяет данной группе выжить, и в долгосрочном плане составляющие ее подгруппы видят преимущество [именно] в выживании группы.
Я попытался доказать, что культура социологии, которой мы все принадлежим, но пик которой пришелся на период с 1945 по 1970 год, основана на трех простых положениях, утверждающих реальность социальных фактов, неизбывность социальных конфликтов и существование механизмов легитимации для сдерживания конфликтов, - положениях, вместе составляющих минимальную основу для изучения социальной реальности. Я попытался обозначить, каким образом каждое из этих трех положений выводится из теорий трех основоположников нашей науки (Дюркгейма, Маркса и Вебера), и утверждаю, что именно поэтому мы повторяем как заклинание [тезис], что эти трое являются представителями «классической социологии». Еще раз повторю: этот набор аксиом не лишен наивности и вовсе не является адекватным спосо-
304
бом постижения социальной реальности. Для многих из нас он стал исходным пунктом, принимаемым большей частью без обсуждения. Именно это я называю «культурой социологии». По моему мнению, это и есть наше основное наследие. Но вновь повторяю, речь идет о наследии, представляющем собой совсем недавно созданную конструкцию, пусть мощную, но одновременно хрупкую.
Теперь я представлю шесть вызовов, которые, по моему мнению, являют собой очень серьезные вопросы о наборе аксиом, который я называю «культурой социологии». Я буду их представлять в том порядке, в каком они начали оказывать влияние на мир социологии и более широко - на общественные науки, что подчас бывало гораздо позже появления этих вопросов. Вначале я хочу подчеркнуть, что речь идет о вызовах, а не об истинах. Вызовы оказываются серьезными в том случае, если они обоснованно заставляют ученых пересматривать исходные посылки. Осознав серьезность вызовов, мы можем получить стимул к переформулированию посылок, с тем чтобы сделать их менее уязвимыми перед вызовами. Или может оказаться так, что мы будем вынуждены отбросить эти посылки или, как минимум, в корне их пересмотреть. Таким образом, вызов - это часть процесса, его начало, но не конец.
Первый вызов, о котором пойдет речь, связан для меня с именем Зигмунда Фрейда. Это может показаться неожиданным. С одной стороны, Фрейд, в общем, был современником Дюркгейма и Вебера, а не мыслителем значительно более позднего времени. С другой - Фрейд на самом деле вполне укоренен в культуре социологии. Мы давно используем фрейдовскую топологию психики - ид, эго и супер-эго - для нахождения нужных переменных, объясняющих, как дюркгеймовы социальные факты усваиваются индивидуальным сознанием. Возможно, не все мы используем точную фрейдовскую терминологию, но остается основная его идея. В определенном смысле психология Фрейда является частью наших коллективных исходных положений.
305
Однако сейчас меня интересует не психология, а социология Фрейда. В данном контексте мы, скорее всего, стали бы рассматривать несколько таких действительно важных работ, как «Недовольство культурой»23. Но мы склонны игнорировать социологический подтекст его диагностических и терапевтических методов. Я хотел бы обсудить то, что считаю скрытым вызовом Фрейда, направленным против самого понятия рациональности. Дюркгейм называл себя рационалистом. Вебер в своем анализе власти опирался на рационально-легальную легитимацию. А Маркс посвятил свой труд тому, что он называл научным (то есть рациональным) социализмом. Все основоположники нашей науки были детьми Просвещения, даже когда, как в случае с
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.
Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru
Вебером, они задавали мрачные вопросы о том, куда мы держим путь. (Но Первая мировая война вызвала самые мрачные раздумья у большинства европейских интеллектуалов.)
Фрейд вовсе не был чужд этой традиции. Но о чем же он, собственно, говорил? Он сказал миру, и особенно миру медицины, что поведение, которое кажется нам странным и иррациональным, на самом деле вполне объяснимо, если только мы понимаем, что разум индивида работает в значительной степени на уровне, который Фрейд назвал подсознательным. Подсознательное, говорил Фрейд, по определению не может увидеть или услышать даже сам индивид, но существуют косвенные пути понимания того, что происходит в подсознании. Его первый крупный труд «Толкование сновидений»24 был именно на эту тему. Сны, утверждал Фрейд, показывают нам то, что эго вытесняет в подсознание25. Но сны - это не единственное средство для анализа, имеющееся в нашем распоряжении. Весь психоанализ, так называемое «лечение разговором», был разработан как серия практик, которые могут помочь и врачу, и пациенту осознать процессы, происходящие в подсознании26. Этот метод, по сути, напрямую проистекает из убеждений просветителей. Он отражает точку зрения, согласно которой повышенное самосознание может привести к более эффективному принятию решений, то есть к более рациональному поведению. Но путь к этому более рациональному поведению лежит через признание того, что так назы-
306
ваемое невротическое поведение фактически является «рациональным», если мы поняли, что индивид хочет сказать таким поведением и, таким образом, его причины. С позиций аналитика поведение может быть далеким от оптимального, но тем не менее не быть иррациональным.
История психоаналитической практики началась с того, что Фрейд и его первые последователи занимались только (или преимущественно) взрослыми невротиками. Но, опираясь на логику организационного расширения, более поздние аналитики были готовы работать с детьми и даже младенцами, еще не умеющими говорить. Другие же стали искать способы работы с психическими больными, то есть людьми, предположительно неспособными участвовать в строго рациональной дискуссии. Да и сам Фрейд сказал кое-что интересное об острых невротических и психических больных. Говоря о том, что он называл «метапсихологией подавления», Фрейд определил множественные формы, которые принимает подавление, различные неврозы замещения. Например, в случае истерии беспокойства сначала может наблюдаться отступление от импульса, а затем бегство к заместительной идее, замещение. Но тогда человек может почувствовать необходимость «воспрепятствовать... развитию тревоги, растущей благодаря замене». Далее Фрейд отмечает, что «с ростом инстинктивного возбуждения защитный вал вокруг заместительной идеи должен выстраиваться на все большем отдалении от нее»27. В этот момент фобия становится еще более сложной, вновь и вновь побуждая к попыткам бегства28.
То, что мы здесь описываем, представляет собой интересный социальный процесс. Нечто вызвало тревогу. Человек пытается избежать негативных эмоций и последствий при помощи некоего средства подавления. Оно действительно ослабляет беспокойство, но за это приходится платить. Фрейд предполагает, что цена слишком высока (или дело в том, что она может быть слишком высока?). Психоаналитик предположительно пытается сделать следующее: помочь человеку взглянуть в лицо тому, что вызывает тревогу, и таким образом облегчить боль с меньшими потерями. Итак, человек пытается облегчить боль рациональным способом. А психоанали-
307
тик пытается рационально привести пациента к осознанию того, что могут существовать лучшие (более рациональные?) способы облегчения боли.
Прав ли аналитик? Действительно ли новый способ облегчения боли является более рациональным? Фрейд заканчивает эту дискуссию о бессознательном, обращаясь к еще более трудным ситуациям. Он призывает нас посмотреть, «насколько более радикально и глубоко задействуется эта попытка к бегству в случае нарцисстических неврозов»29. Но даже здесь, в случае, который рассматривается Фрейдом как острая патология, речь у него идет о том же самом поиске, рациональном поиске ослабления боли.
Фрейд прекрасно сознает ограничения, налагаемые ролью аналитика. В книге «Я и Оно» он ясно предостерегает [психоаналитика] от искушения играть роль «пророка, спасителя и искупителя»30. Подобную сдержанность Фрейд демонстрирует и в книге «Недовольство культурой». Он затрагивает вопрос о невозможности выполнения нашей основной задачи -достижения счастья. Он говорит: «Не существует золотого правила, применимого ко всем: каждый должен сам выяснять, каким особым способом он может спастись». Он добавляет, что выбор, доведенный до крайности, влечет к опасным ситуациям и срывам в невроз, заключая, что «тот, кто видит крушение своих
Иммануэль Валлерстайн=Конец знакомого мира: Социология XXI века/Пер. с англ. под ред. В.И. Иноземцева. - М.: Логос, 2004. - 368 с.