Причина нечастого использования слова Sedan, видимо, является сугубо психологической. По логическим причинам это слово для обозначения тяжелейшего поражения должно было бы оттеснить все остальные (в плен попало более 70 тыс. французов во главе с Наполеоном III), но сквозь его основное метонимическое значение проступает еще одно - позор. Это «поражение постыдное», dйsastre honteux de Sedan [29. P. 5]: Лейпциг, Ватерлоо - это дни славы (des jours de gloire) по сравнению с Седаном [30. P. 70]; Седан - более ужасное имя, чем эти проклятые имена (ces noms maudits) Лейпциг и Ватерлоо [31. P. 163].
Разумеется, речь идет о понимании события в коллективном сознании, поскольку существуют как минимум три позиции в отношении «неприятного» исторического факта. Объективный взгляд представляет (в идеале) историческая наука. Часто встречающаяся позиция власти, заботящейся о репутации и внутренней устойчивости государства, - смягчающе-возвышающая. Наконец, существует реакция народная, не только наивная и мифологизированная, но и самая бескорыстная, ибо ее непосредственность лишена расчета двух первых позиций (на предъявление истины, на поддержание реноме и прочее). Безотчетность неподдельного переживания придает массовому восприятию произошедшего статус высшей убедительности.
О непохожей трактовке Седана в разных слоях общества писал через несколько лет после битвы Ж. Делафос: «Что означает имя Седан в расхожем (vulgaire) восприятии? Концентрированный невыразимый стыд (une accumulation de hontes inexprimables)... А что такое Седан в глазах историков? Гигантская катастрофа, к упоминанию о которой ни в малейшей степени не примешивается чувство стыда, а те немногие, что принимают ее близко к сердцу, склонны видеть лишь великую жертву (un grand sacrifice)...» [32. P. 25]. Можно предположить, что в массовом сознании употребление онима Sedan в значении «крупная неудача» блокируется неприятными ассоциациями.
Совсем другое дело - Waterloo. Ф. Жербе восклицает: «Мы были побеждены под Ватерлоо, но не без славы!» [33. P. 4]. (Ср. название книги современного историка, также утверждающее идею поражения, овеянного славой: «Napolйon et Waterloo: la dйfaite glorieuse de 1815 а nos jours» [34].) Следует различать аналитическое осознание исторического события и его образ. Судя по многим признакам, образ сражения в массовом сознании современников строился по законам эпоса (не рода литературы, а жанра). В первую очередь это проявляется в том, что событие мыслится не как звено в каузальной исторической цепи, а как результат действия неких вечных сил. Эта черта воплотилась в трактовке битвы В. Гюго, который совместил античную идею судьбы и христианскую - «божьей воли»: Громадная тень десницы божией простирается над Ватерлоо. Это день свершения судьбы [35. P. 55]. Мнение В. Гюго авторитетное, но позднее (1862 г.), к тому же известно присущее писателю тяготение к грандиозному. Однако оно соответствует в данном случае духу эпохи, в которую формировалось представление о сражении. К. Делавинь, обязанный своей литературной славой поздней Империи и ранней Реставрации, первую (1815 г.) из своих знаменитых «мессенских элегий» посвящает именно Ва-терлоо и называет павших в битве воителями, преданными судьбой (ces guerriers par le destin trahis) [36. P. 6]. О популярности такого объяснения катастрофы среди современников поэта свидетельствует фантастическое количество проданных текстов - 21 000 экземпляров (обычный тираж поэтической книги в эту эпоху - от 500 до 2 000 экз.). Читатели были подготовлены к такому отклику на идеи элегии имперской идеологией, для которой осмысление исторических событий в провиденциальном ключе было весьма характерно, что повлияло и на восприятие Waterloo.
Типичной чертой эпоса является гиперболизм в широком смысле (в изображении масштаба события, меры проявленных участниками качеств, в патетичности стиля). Ограничимся двумя примерами его проявления. В одной из французских пьес сороковых годов (время нарастания повторного культа Наполеона I) сын наполеоновского ветерана убежденно говорит: Под Ватерлоо один старый гвардеец бился против десяти союзников [37. P. 7]. Аббат Дежарден в посвященной героям Ватерлоо оде напрямую сравнивает их с рыцарями графа Роланда, количественно в разы уступавшими войску мавров и столь же превосходившими врага доблестью [38. P. 3].
В эпосе необходимо наличие персонажа, воплощающего национальный героический идеал. По стечению обстоятельств в этой почетной роли оказался генерал П. Камбронн, «граф Роланд» Ватерлоо, а возглавляемые им солдаты гвардии стали «роландовыми рыцарями». Приписываемая генералу фраза (La Garde meurt et ne se rend pas - Гвардия умирает, но не сдается), произнесенная в ответ на предложение англичан о сдаче, вызывала и вызывает скепсис у сторонников реалистического взгляда на вещи («Хорошая сцена для оперы. С трудом представляю ее на батальном поле» [39. P. 32]), но эпическому витязю она совершенно необходима для завершения его образа. Даже добавленное героем к этой фразе бранное слово merde! (дерьмо) не умаляет трагического величия финального эпизода битвы, потому что брань - в духе «ворчунов» (grognards - солдаты Старой императорской гвардии). И вот этому слову посвящает строки в приподнятом тоне В. Гюго в «Отверженных», о знаменитом ругательстве слагаются стихи, в которых, правда, оно не называется, но легко восстанавливается подбором рифмы к se perde: Que ce grand souvenir non jamais ne se perde! // Ils allaient tous mourir!.. Cambrone cria... [40. P. 28]. П. Камбронн, по справедливому утверждению одного из его биографов, живет в народном воображении в качестве «персонажа», воплощающего национальный темперамент и символизирующего «героизм... священной когорты» сражавшихся при Ватерлоо [41. P. 234].
Представляя битву при Ватерлоо как определенное действо, следует помнить, что эстетические вкусы, культивируемые в Первой империи, являются классицистическими (на сцене идут трагедии П. Корнеля и его имперских эпигонов, сам Наполеон - поклонник знаменитого драматурга), а в театре классицизма афористически отточенная речь является не только носителем смысла, но и системой словесных жестов, компенсирующих сравнительную бедность внешнего действия и оживляющих в сознании тот или иной стандартный образ (поза героя, выражение лица и прочее). Эпизод с прославленной фразой Камбронна вписывается в эту систему, на эпическое основание накладывается привычная современникам ампирная трагедийная величавость.
Закрепленность образа Waterloo в коллективном сознании, амбивалентность восприятия и переживания этого исторического события, которое Л. Бельмонте удачно определил как славу, пронизанную печалью [42. P. 143], обеспечило слову преимущество в использовании перед такими лексемами, как Leipzig и Sedan.
Berezina стоит особняком среди остальных членов синонимического ряда - не столько по масштабу события, не сравнимого с крупными сражениями XIX в., сколько по специфике его восприятия, в котором три обозначенные выше позиции различаются не оттенками, а полной смысловой разнонаправленностью. Власть, в первую очередь в лице самого Наполеона, просто умалчивает о катастрофе, упоминаний о которой нет в письмах императора, отправленных непосредственно после Березины, что объясняется желанием «доставлять парижанам только хорошие новости», внушающие оптимизм [43. P. 20]. Но и в продиктованных на острове Святой Елены мемуарах о самой переправе сказано буквально в одной фразе: «Армия, завершив переход через Березину, разрушила мосты и продолжила свой марш на Вильну...» [44. P. 334], основное же внимание уделено предварительным, отвлекающим внимание русских войск действиям.
Историки, оценивая маневры Наполеона, сбившие с толку его русских визави П.В. Чичагова и П.Х. Витгенштейна, обоснованно, хотя и с неуместным пафосом восхваления, пишут, что французский император «вышел победителем из ситуации, которая. казалась безнадежной» [45. P. 36] и даже что вся Березинская операция была «блистательным и героическим военным успехом» [46. P. 538]. Цельная и взвешенная историческая оценка принадлежит Л.Н. Толстому. Писатель, не преувеличивая значение события, отказывая катастрофической переправе в статусе «решительного эпизода кампании», дает обобщающее объяснение тому эффекту, который произвела Be- resina: «.на Березинском прорванном мосту бедствия, претерпеваемые французской армией прежде равномерно, здесь вдруг сгруппировались в один момент и в одно трагическое зрелище, которое у всех осталось в памяти» [47. C. 211]. Что именно осталось в коллективной памяти?
Народное отношение к Березинской переправе сформировалось в обход официального, и оно не менее избирательно: ни ловким тактическим приемам военачальников, ни собственно боевым эпизодам на обоих берегах реки в нем не нашлось места. В мемуарах участников злосчастного перехода есть картины давки перед мостами и на них, есть сцены гибели наиболее слабых и беспомощных (раненых, а также многочисленных некомбаттантов - французов, бежавших с армией из России), описание обстрела переправы русской артиллерией, но в качестве наиболее заметного смертоносного фактора выделен холод, упоминание о котором является единственной чертой, объединяющей и пропагандистские, и историографические, и мемуарные, и художественные источники.
Действительно, какие детали чаще всего встречаются в повествованиях о Березине? Обледенелые берега (les rives glacйes), заледеневшая почва (les gazons glacйs), ледяные волны (les flots glacйs), льды (les glaces de la Bйrйsi- na), снега (les neiges de la Bйrйsina). Реку называют Ахероном для французов [48. P. 47], ледяной могилой [49. P. 226]. Т. Готье, описывая ветеранов Старой гвардии, акцентирует внимание на двух чертах в их облике - припудренных снегами России волосах и дрожащих от холода Березины руках [50. P. 85-86]. Несмотря на то, что большинство погибших при переправе утонули, это обстоятельство не перевешивает ужаса перед холодом. Встречающееся в некоторых текстах сравнение Березинской переправы с Нантскими утоплениями (печально известные казни на Луаре во время Французской революции) не привело к распространению названия Березинское утопление (la noyade de la Bйrйsina [51. P. 113]). Это «предпочтение», оказанное холоду, совсем не случайно, в нем нашли отражение как общечеловеческие чувственные впечатления, так и сугубо национальные предрассудки. Начнем с последних.
Е.-М. де Вогюэ, известный историк литературы, проживший в России несколько лет, признавался, что для большинства его соотечественников Россия - это «казак, восседающий на глыбе льда» [52. P. 14]. Для многих участников похода в Россию суровый климат стал психологическим оправданием поражения, в их мемуарах часто встречается утверждение, что Наполеона победил не Кутузов, а «генерал мороз» (le gйnйral moroze) [53. P. 128]. Это расхожее мнение проникает и в художественную литературу. Бонапартистски настроенный молодой Ж. де Нерваль пишет: «О русские... ваш климат скоро отомстит за нанесенные вам обиды. Рассудите: тот, кто побеждал людей, не властен над природой!» [54. P. 28]. В контексте таких представлений Bйrйzina косвенно возводится в ранг природных катаклизмов, проигрыш в противостоянии с которыми трагичен, однако не постыден для человека.
Уникальная черта событий на Березине: их героями стали не те, кто стреляет, атакует или обороняется, а саперы, возводившие два спасительных моста. Эти самоотверженные солдаты, в большинстве погибшие, пострадали не от пуль, ядер и штыков, а от пребывания в холодной воде. Можно умозрительно, по шаблонам представлений о битвах вообще, вообразить эмблематически эффектные эпизоды других сражений (последний бой Гвардии при Ватерлоо), но Березинская трагедия ощутима, кроме прочего, особенным образом - телесно. Именно это обстоятельство, как нам представляется, оказало решающее влияние на судьбу слова Bйrйzina, потому что телесность овеществляет отвлеченное понятие, а кроме того, делает его близким, непосредственно ощутимым и неизбежно способствует его амбивалентной трактовке - возвышенной и грубовато-сниженной, комически-фамильярной.
Об этом свидетельствуют многочисленные тексты XIX в. В романе Э. Ришбура есть персонаж по прозвищу le pиre Bйrйsina (папаша Березина), один из тех, кто чуть не погиб в ледяной воде этой русской реки.
Немаловажно признание героя в том, что он никогда не был женат и не мог иметь детей [55. P. 94]. Образ старика трогателен, нравственно возвышен, но прозвище, данное ему в молодости, с грубоватым комизмом намекает на физические последствия пребывания в водах Березины. Эту же функцию выполняет такая деталь внешности старых вояк (les vieux braves), как нос, отмороженный на Березине (le nez gelй а la Bйrйsina) [56. P. 284; 57. P. 131]. В женских персонажах, носящих прозвище Bйrйsina, отмечается ситуативная безэмоциональность [58. P. 58] или холодный нрав в целом [59. P. 275].
Трагикомической метафоризацией возможности слова не исчерпываются. Оно может означать некое телесное неудобство вообще, например дискомфорт в глазах: Sa Bйrйsina, ce fut les... йraillements de ses yeux [60. P. 162], дрожь от холода: Brrr!.. Quelle Bйrйsina..! [61. P. 344] и т.д. Наконец, выходя из круга телесных ощущений, Bйrйsina актуализирует иные элементы своей семантики, выражая различные психические состояния, как правило связанные с неприятными ситуациями повседневной жизни. Так, Л. де Сиври, описывая ливень в Риме, называет уличные потоки cette Bйrйsina d'une nouvelle espиce (эта в некотором роде новая Березина), а чувство беспокойства, вызванное буйством вод, усилено крушением тротуарного дощатого настила, напомнившего мосты через Березину [62. P. 361]. Еще пример (повествователь в отягощающем предчувствии неких неудач): Je sais de science certaine que le mars de 1986 sera marquй... par des revers, mais qui ne seront pas waterlos: tout juste de petites bйrйsinas [63. P. 35] (Я знаю определенно, что март 1986 года будет отмечен неудачами - не ватерлоо, но мелкими березинами). В приведенной фразе очень показательно проявляющееся именно в бытовом узусе противопоставление апеллятизированных Waterloo и Bйrйsina: первое слово тяготеет к обозначению крупных неудач, второе - текущих неурядиц, в том числе их ожидания и переживания. Широкое использование метафорических значений Березины в бытовой сфере позволило слову занять прочное место в разговорном слое французской лексики, благодаря чему и в синонимическом ряду «катастрофическая неудача» оно более востребовано, чем другие члены ряда.
Выводы
Отвлекаясь от деталей эмпирической конкретики, связанной со словом Bйrйsina, можно прийти к следующим обобщениям.
В ряду, состоящем из полных синонимов - имен собственных, наиболее часто и разнообразно используются слова:
а) обладающие большим образным потенциалом;