Активна лексика с переходом /е > 'о/ после мягких согласных (процесс, известный только восточнославянским языкам): чёрт (чеш. cert) (Б., 309), пирожок (чеш. pirozek) (Б., с. 159), берёза (чеш. bfiza) (Б., с. 305), овёс (чеш. oves) (Б., с. 405).
В результате межслоговой ассимиляции, характерной для современных сибирских говоров, возникла следующая огласовка: кожух `шуба, тулуп' (ср. чеш. kozich) (Б., с. 353), bficho ^ брюхо `живот' (Б., с. 305).
Развитие протез (перед лабиализованным гласным) нашло отражение не только в общеславянской лексике (osm ^ восемь, okno ^ вокно), но и в чешской (okurka `огурец' ^ вокурок). Под влиянием русской фонетики утратились чешские слоговые плавные: чеш. clovлk ^ человек (Б., с. 241), чеш. vlk ^ волк, vlna ^ волна (Б., с. 35), чеш. vrba ^ верба, ива (Б., с. 29), чеш. mrkev ^ морковь(ка) `морковь' (Б., с. 372).
В восточнославянской огласовке представлены лексемы: белый (чеш. bily) (Б., с. 302), молоть, мелю (чеш. mlit < *melt), место (чеш. misto) (Б., с. 369).
Западнославянские неполногласные сочетания стали полногласными в частотной для говора лексике: чеш. vlakno ^ волокно, чеш. vlas ^ волос (Б., с. 497), чеш. slama ^ солома (Б., с. 457).
Нужно отметить, что процессы языковой интерференции не могут быть односторонними. Лексика, записанная в ходе диалектологических экспедиций на исследуемой территории, позволяет утверждать, что восточнославянские лексические единицы могут трансформироваться под влиянием чешского говора. Так, небольшую группу составили русские слова, изменившие качество отдельных фонем под влиянием чешского произношения: цахар `сахар' (ср. чеш. cukr) (Б., с. 307), кветок `цвет, цветок' (ср. чеш. kvet) (Б., с. 356); троху `немного', диал.рус. трохи (ср. чеш. trochu) (Б., с. 479) - или сохранившие чешское ударение: e-hpo6y, кисэль (Б., с. 334, 357)7.
Отдельную группу составляет лексика, отличающаяся в среднеиртышском чешском говоре словообразовательными аффиксами и/или грамматическими характеристиками (различие в роде, числе, падежной форме и т. п.): телёнок, м.р. (ср. чеш. tele, ср.р.) (Б., с. 475); свинья (ср. чеш. svine) (Б., с. 470); морковка (ср. чеш. mrkev) (Б., с. 372); кузнец, м.р. (ср. чеш. kovar) (Б., с. 353); кузница, диал. чеш. кузня (ср. чеш. kovarna) (Б., с. 353); цыбуля `лук', м.р. (ср. чеш. cibule, ж.р.) (Б., с. 307); молодость, ж.р. (ср. чеш. mladi, ср.р.) (Б., с. 369); моложэ ср. ст. (ср. чеш. mladsi) (Б., с. 369); гусь, м.р. (ср. чеш. husa, ж.р.) (Б., с. 335); кисэль и кисэль, ср.р. (ср. чеш. kysel, м.р.) (Б., с. 91); ткань (ср. чеш. tkanina) (Б., с. 477).
Различия в форме и словообразовании, на наш взгляд, объясняются прежде всего влиянием окружающих русских говоров и литературного языка.
Особый интерес представляет лексика, подвергшаяся в сибирском чешском говоре семантической адаптации, которая может сопровождаться и структурными изменениями. Так, в чешском говоре употребляется слово кура (курица), тогда как в чешском литературном языке kure имеет значение `цыплёнок', а курица ^ slepice (Б., с. 457); ср. в русских старожильческих говорах [16, с. 43]. В чешском сибирском говоре, как и в чешском языке, функционирует лексема repa (ж.р.) (Б., с. 450), но если в литературном чешском она обозначает `свёкла', то сибирские чехи в этом значении усвоили русское слово свёкла (свекла), а repa ^ р^эпа стало употребляться в том же значении, что и в русском языке. В чешском языке zal (м.р.) - `скорбь, печаль' (Б., с. 535), у чехов- сибиряков zal ^ жаль, жалко, то есть `выражение сожаления, иногда печали по поводу чего-то, кого-то', как и в русском языке. Чешскому литературному языку слово zivot известно в своём исконном значении `жизнь', утраченном русскими говорами ещё в эпоху существования древнерусского языка, когда «биологическая» жизнь обозначалась через живот, а вечная, то есть «духовная», - жизнь. В говоре сибирских чехов не сохранилось данное слово с исконным значением, и для них живот - это часть тела, как и для носителей русского языка. Слово chlapec `мальчик' в чешском говоре преобразовалось в хлопиц `молодой человек, юноша' (КС), вероятно, не без влияния новосельче- ских и украинских говоров, где бытует эта лексема [17, с. 90]
Глагол мститься `злиться, ненавидеть' широко употребителен в д. Ново- градке, с. Репинке, д. Воскресенке не только в чешских семьях, но и в смешанных (чешско-латышских, чешско-русских, чешско-немецких): што-жэ так они мстились на-ч^эхоу// (В.А. Яндер, с. Репинка, 2004 г.). В литературном чешском языке есть глагол mstit se `мстить кому-то', прилагательное mstivy `злопамятный, мстительный', а с семантикой `ненавидеть' - глагол nenavidet (Б., с. 129, 372). Возможно, в говоре чехов сохранилось одно из древних значений глагола или произошёл семантический сдвиг на основе определённых внутриязыковых и вне- языковых процессов.
Необходимо подчеркнуть, что в результате межъязыковой интерференции чехи активно пополняют свой лексический запас, создавая многочисленные варианты: прастакиша (старож., новосел.) - кисэлъ (чеш.), ауурёц (новосел.) - вокурок и др. (КС). Полагаем, явления интерференционного характера выступают в качестве отличительных признаков современной речи этнических чехов и языкового пространства региона.
Иногда чехи напрямую заимствуют языковые единицы из окружающих говоров. Кроме лексики, исконной для старожильческих говоров (анбар/амбар, оржаной `ржаной' (СРГ, 1, с. 17, 19) (см. также [18, с. 43]), забелить `сделать белым суп, добавив молока' (ДопСРГ, 1, с. 52), назём `навоз' (СРГ, 2, с. 162), печуричка, печерица `гриб шампиньон' (ДопСРГ, 2, с. 162; КС), паут `овод' (СРГ, 3, с. 12), холшовый `из льняной ткани' (СРГ, 3, с. 275), в среднеприир- тышском чешском говоре зафиксированы формы, характерные для новосельче- ских, украинских и других говоров и просторечия: бзюха `мошкара'; заховатъ `спрятать'; лицо `шляпка гриба'; соплЯтый `молодой, маленький'; г(И)арничек `ночник, светильник'; макуха `жмых'; сг(И)ортатъ `собрать вместе, в одну кучку'; кизЯк, коровЯк `навоз'; похлёб(ка) `первое блюдо, суп'; нётелъ `нетелив- шаяся корова'; талчонка/'толчёнка `пюре из картофеля'; деревнЯ (им.п. мн.ч.); выбора (им.п. мн.ч.) (СРГ, 2, с. 114, 188; КС) (см. также [17, с. 20, 29, 38, 54, 83]).
Исследование процессов интерференции выявило следующее: лексическая система чешского сибирского говора оказывается более открытой для заимствований, чем системы окружающих говоров. Наблюдения над лексико -семантическими изменениями в чешском говоре показали, что пути и формы семантической и фонетико-грамматической адаптации могут быть различными, но основное направление - из русского языка в чешский говор. Аналогичные процессы отмечены в говоре потомков чешских переселенцев на Северном Кавказе, «прошедших путь от чешского одноязычия к полному чешско -русскому двуязычию, причём в наши дни можно констатировать их постепенный переход от чешско-русского двуязычия к русскому одноязычию» [21, с. 133].
Восточнославянское влияние на чешский говор было и остаётся активным и усиливается экстралингвистическими факторами. Однако восточнославянские говоры, соседствующие с «малой Чехией» в Среднем Прииртышье, также испытывают влияние чешской речи (см. [6]).
В заключение не можем не подчеркнуть: русская речь этнических чехов, безусловно, придаёт своеобразие народной речи Среднего Прииртышья в целом, а собранные языковые факты являются одним из источников нового словаря полиэтнического региона, призванного отразить своеобразие современной языковой ситуации в Среднем Прииртышье и особенности мировидения носителей традиционной культуры сельских жителей.
Источники
СРГ - Словарь русских старожильческих говоров Среднего Прииртышья: в 3 т. / Под ред. Г.А. Садретдиновой. - Томск: Изд-во Том. гос. ун-та, 1992-1993. - Т. 1. - 228 с.; Т. 2. - 244 с.; Т. 3. - 358 с.
ДопСРГ - Словарь русских старожильческих говоров Среднего Прииртышья: Дополнения / Отв. ред. Б.И. Осипов. - Омск, 1998-2003. - Вып. 1. - 155 с.; Вып. 2. - 172 с.
Б. - Бездек Я. Русско-чешский и чешско-русский словарь. - М.: Рус. яз.: Медиа, 2007. - 544 с.
КС - Картотека словаря народно-разговорной речи Среднего Приртышья Омского государственного университета им. Ф.М. Достоевского (хранится в Словарном кабинете факультета филологии и медиакоммуникаций).
Литература
1. Горнунг Б.В. Из истории образования общеславянского языкового единства. - М.: Изд-во АН СССР, 1963. - 143 с.
2. Жиров А.А. Поляки в условиях Тарского Прииртышья в XIX - XX вв. // Славянские чтения: Духовная культура и история русского народа: Материалы докл. науч.- практ. конф. - Омск: Курьер, 1995. - Вып. 4, Ч. 2. - С. 173-175.
3. Вибе П.П. Крестьянская колонизация Тобольской губернии в эпоху капитализма: Автореф. дис.... канд. ист. наук. - Томск, 1989. - 21 с.
4. Мулина С.А. Участники польского восстания 1863 года в западносибирской ссылке: Автореф. дис.... канд. ист. наук. - Омск, 2005. - 23 с.
5. Садретдинова Г.А. История заселения русскими Западной Сибири в связи с изучением сибирских старожильческих говоров // Диалектологические и историко-лингвистические проблемы: Сб. науч. ст. памяти Г.А. Садретдиновой. - Омск: ОмГУ, 1999. - С. 70-111.
6. Харламова М.А. Константы народной речемысли и их лексикографическая интерпретация. - Омск: Изд-во Ом. гос. ун-та, 2014. - 290 с.
7. Щерба Л.В. О понятии «смешение языков» // Щерба Л.В. Избранные работы по языкознанию и фонетике. - Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1958. - Т. 1. - С. 40-53.
8. Розенцвейг В. Основные вопросы теории языковых контактов // Новое в лингвистике. - М.: Прогресс, 1972. - Вып. VI: Языковые контакты. - С. 5-24.
9. Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. - М.: Сов. энцикл., 1985. - 607 с.
10. Баранникова Л.И. Сущность интерференции и специфика её проявления // Проблемы двуязычия и многоязычия: Сб. ст. - М.: Наука, 1972. - С. 88-98.
11. Вайнрайх У. Языковые контакты: состояние и проблемы исследования / Пер. с англ. и комм. Ю.А. Жлуктенко; вступ. ст. В.Н. Ярцевой. - Киев: Вища шк., 1979. - 263 с.
12. Герд А.С. Основные тенденции и параметры формирования региональных типов языков // Севернорусские говоры: Межвуз. сб. - СПб.: Нестор-История, 2014. - Вып. 13. - С. 249-264.
13. ХарламоваМ.А. Чехи на территории Среднего Прииртышья: результаты межъязыковой интерференции // Вопросы русистики / Под ред. Е. Калишана. - Poznan: Universytet im. A. Mickiewicza, 2007. - S. 77-86.
14. Харламова М.А. Этническая самоидентичность и её показатели в диалектном тексте // Учен. зап. Казан. ун-та. Сер. Гуманит. науки. - 2009. - Т. 151, кн. 3. - С. 281287.
15. Скорвид С.С. Говор чехов Среднего Прииртышья: генезис и своеобразие // Вестн. Ом. ун-та. - 2013. - № 3. - С. 129-135.
16. Харламова М.А. Традиционная народная культура в электронном словаре Среднего Прииртышья // Филология и культура. - 2016. - № 1. - С. 151-157.
17. Харламова М.А. Говоры Среднего Прииртышья: Хрестоматия. - Омск: Изд-во Ом. гос. ун-та, 2011. - 104 с.
18. Багана Ж. Об отношении заимствования и интерференции // Науч. ведомости. - 2008. - № 11. - С. 46-50.
19. Чекмонас В. Введение в славянскую филологию. - Вильнюс: Мокслас, 1988. - 293 с.
20. Языки мира: Славянские языки. - М.: Academia, 2005. - 656 с.
21. Поляков Д.К. Интерференционные процессы и гибридизация в переселенческих говорах // Гибридные формы в славянских культурах: Сб. ст. - М.: Ин-т славяноведения РАН, 2014. - С. 132-147.