Переселившись в Сибирь, чехи сохраняли свою культуру, язык и национальный быт. Они долгое время не допускали смешанных браков. Постепенно из многонационального окружения (их соседи - украинцы, латыши, немцы, эстонцы, русские) они выделили немцев, затем стали встречаться браки с русскими и латышами, а браки с украинцами - редкость до сих пор:
* Я па-нацыанал 'насти/ ну пишусь-я чешка/ канешна/ патаму-шта атец быт чех/ а-мать немка// ну ана немка как/ здесь/ сибйрская...// <... > а-ужэ-я када расла/ ужэ матири я ни-знала этай бабушки немки/ так-што я фсё па- чески/ бол'шэ// вот// (М.И. Киселёва (урожд. Вондра), д. Новоградка, 2000 г.);
* обоснавали её [д. Новоградку. - М.Х.] чехи эту деревню сразу Вос- кресенку здесь рядом с-хохлами не-поделйли место наверно ран'шэ как бйло дажэ невесту нел'зя быгло хохлушку брать токо чех на-ческе хохол это щас ужэ смешались а ран'шэ фсё-равно держали как-то// (И.А. Шиллер, д. Ново- градка, 2000 г.).
Разрушение внутреннего уклада «маленькой Чехии» началось после Великой Отечественной войны, когда большая часть молодых мужчин погибла на фронте и невесты стали выходить замуж, не обращая внимания на национальность женихов. В начале 2000-х годов, по нашим данным, в д. Новоградке чехи составляли 80% населения, из них около 40% говорили на родном языке, в с. Репинке не более 30 человек владели чешским языком, в д. Воскресенке проживало всего несколько смешанных семей. В ходе переписи населения 2011 г. эти данные были уточнены, и оказалось, что в Репинском сельском поселении из 1700 зарегистрированных жителей (при 1500 фактически проживающих) чехами себя назвали 86 человек. Разумеется, не все они являются носителями чешского говора [15, с. 130]. О себе, например, говорят: да я ужэ аб- русел/ фсех знаю фсю область// тяжэло мне по-чесски я-бы если-п с-чехом щяс стоял-бы й вЫ ф-старане вот-я-бы с-нйм разЫоваривал// я ужэ как Ыоворйца обруселый чех// (И.А. Шиллер, д. Новоградка, 2000 г.).
В некоторых смешанных семьях чешский язык служит средством бытового общения. Супруги говорят друг с другом и детьми по -чешски. Однако не во всех семьях дети и внуки владеют родным языком:
* ужэ и чэхи такйи смэшаные/ оно нэ-получаица нэкоторыи слова ужэ не-знаиш по-чески// <...> ужэ нэ-чыгстые нэ-кровные// (А.Е. Бартош, д. Новоградка, 2000 г.);
* пйшуца чехами а языка не-знают/ ну дочь та й этат сыт што тут жывёт онй разЫоваривают мен'шый понимал фсё а// <...> з-дитями разЫовариваем по-чесски а-мен 'шый спросит отвич^ем по-руски/ ну умныи бйли разве?// вот так привыгкли с-ма1о1етцва// (З.М. Яндер (урожд. Кадермас), с. Репинка, 2000 г.).
Как видим, для чехов язык является главным показателем этнической принадлежности.
В связи с исследованием речи этнических чехов возникают вопросы, не только касающиеся взаимодействия с окружающими восточнославянскими и неславянскими говорами, но и относящиеся к проблеме двуязычия, поскольку чехи среднего и старшего поколения владеют как чешским диалектом, так и русским языком, хотя сознают, что постепенно теряют языковые традиции. При массовом двуязычии, которое отмечается в среднеприиртышском чешском говоре (д. Новоградка, с. Репинка и д. Воскресенка Калачинского района Омской области), прежде всего лексическое влияние одного языка на другой оказывается весьма значительным. Анализ показывает: при определённых социокультурных условиях у двуязычных носителей происходит нечто вроде слияния словарных запасов двух языков/диалектов (русского старожильческого и чешского, чешского и русского новосельческого, чешского и украинского и т. д.) в единый лексический фонд, репрезентирующий специфическое миро- видение носителей народной речевой культуры. Безусловно, основополагающим условием для лексической интерференции оказывается ощущение лексического «дефицита». При взаимодействии существенно различающихся языковых систем факты интерференции проступают отчётливее, выявить их легче.
Оказавшись в окружении «чалдонов», «тутошних», «сибиряков» новые насельники Сибири не могли не испытать воздействия со стороны старожильческих (см. об этом также [6, 13, 15]), новосельческих, русско -украинских и других говоров. Так, чешские фамилии приобрели новые черты: они перестали изменяться по родам и числам (как многие заимствования) в официальном употреблении, хотя в повседневном общении по-прежнему сохраняют старые грамматические характеристики: А по-чэски Стаза Вондрова// (А.А. Вондра, с. Репинка, 2004 г.). Как отмечает С.С. Скорвид, «формы, выражающие принадлежность к семье и служащие также “домашними” фамилиями... дифференцируются в единственном числе по родовому признаку» [15, с. 134]:
Вондра (Уо^ги) - м.р. ед.ч.; Яндер (^апдг) - м.р. ед.ч.;
Вондрова (Vondгovа) - ж.р. ед.ч.; Яндерова (Jandгovа) - ж.р. ед.ч.
Вондровы (УопёгоуГ) - мн.ч.; и т. д.
«Эта дифференциация мужских и женских “домашних” фамилий является важной частью языкового сознания носителей среднеприиртышского чешского говора, - пишет он. - Вот как говорит об этом Е.А. Ишкова: Я всегда говорила, что мужская фамилия не склоняется, а... ну и у нас всегда говорили, taki ЬаЫска Ы1арап'1 Уопёгоуа... й'ей Ы1 Уопёги, а патрогаё пкаН Уопёга... Вот на уроке... а я всегда оскорблялась. роргауира, ге Уопёгоуа, пи... » [15, с. 134].
Реакция на этикетные формулы, таким образом, демонстрирует высокую степень языковой рефлексии у двуязычных чехов.
Имеющийся в нашем распоряжении материал Записи бесед в 2000, 2004, 2005 гг. велись на русском языке. Лишь по нашей просьбе чехи говорили друг с другом, пели песни, читали молитвы на родном языке. показывает, что, с одной стороны, не все чехи, знающие родной язык, активно им пользуются даже в общении друг с другом: а дети май нихто ни-раз^вариваит// дети-та дети эта/ ну/ и-внуч'ки/ те по-руски и-дети по-руски// (Ф.И. Вондра, д. Новоградка, 2004 г.). С другой стороны, у двуязычных носителей обнаруживаем «следы» окружающих говоров и некоторые особенности русской ментальности. Однако процессы интерференции на территории компактного проживания чехов являются взаимными: результаты интерференции проявляются на всех уровнях языковой системы как у этнических чехов, так и этнических украинцев, немцев, эстонцев и носителей разнотипных русских говоров. В 2012 г. беседу с этническими чехами вели на чешском языке С.С. Скорвид Скорвид Сергей Сергеевич - кандидат филологических наук, доцент кафедры славистики и централь-ноевропейских исследований Российского государственного гуманитарного университета (подробнее о нём см. http://ifi.rsuh.ru/whoiswho_skorvid.html). и Д.К. Поляков Поляков Дмитрий Кириллович - кандидат филологических наук, старший преподаватель кафедры славистики и центральноевропейских исследований Российского государственного гуманитарного универси-тета (подробнее о нём см. http://ifi.rsuh.ru/whoiswho_polyakov.html)., в разговорах участвовали и мы (см. [15, с. 129]). Практически все респонденты легко «переключали регистры», отвечая на вопросы по -русски и по-чешски одновременно. Лишь одна информантка А.А.Вондра, у которой мать - чешка, отец - латыш, с нежеланием и с трудом переходила на русскую речь.
В результате анализа чешской речи двуязычных информантов было подтверждено: говор сибирских чехов восходит к северо -восточному диалекту чешского языка [13; 15, с. 131-135].
Языковая культура и языковые традиции чехов характеризуют сегодня представителей старшего поколения (60-80 лет). Говор ассимилировавшихся на русской почве чехов (выучивших русский язык в школе) сохраняет некоторые исконные черты в фонетике, грамматике (см. [6, с. 55-57]), но особенно в лексике. Так, частотны чешские названия бытовых реалий: кнЭдлики `отварное изделие, похожее на галушки' ^ кпейШ `блюдо из муки с творогом или картофелем' (Б., с. 348); пантофлЭ `обувь' ^ раШоАе `туфли, шлёпанцы' (Б., с. 407); бухта `сладкая булочка или пирог с начинкой или без неё' ^ ЬиеЫа `пирожок со сладкой начинкой' (Б., с. 305); кйсэл, или кйсэлка `молочный кисель' ^ ку8е1 `кисель' (Б., с. 357); кисляк `кислое молоко, простокваша' ^ kyselл т1еЫ `кислое молоко, простокваша' (Б., с. 357); шатэк `платок' ^ §&ек `платок' (Б., с. 471); Мйколаш `Дед Мороз' (Б., с. 55; КС); окуркы `огурцы' ^ окигка `огурец' (Б., с. 400); жйкать `говорить' ^ z^kat `говорить' (Б., с. 48); брамбура/брамбула `картофель' ^ ЬгатЬогу `картофель' (Б., с. 89) и др.
В беседах с собирателями, как мы уже отмечали в более ранних работах, языковое сознание чехов проявляется отчётливо [14]. Будучи ещё двуязычными, респонденты с сожалением констатируют, что их дети теряют языковые навыки, а внуки не знают и не понимают родного языка: Ну я-то разhовариваю а-дети май нихто// (Ф.И. Вондра, д. Новоградка, 2004 г.) [14, с. 285].
Жизнь на протяжении длительного времени в окружении говоров с иноди- алектной основой, безусловно, отразилась на диалекте сибирских чехов: они все говорят по-русски, их речь приближается к общерусскому просторечию, характеризуется аканьем и иканьем: аhурцЫl, малад^ош, радилась, паналожыш, жалка, цвит 'от, диревни. Возможно, под влиянием соседей-украинцев сохраняется произношение губно-губного ^] в середине слова: краwа, траwа (А.А. Вондра, с. Репинка, 2004 г.), а в начале и в конце слова, а также в предлоге в представлен как [у], что характеризует и речь соседей сибиряков -старожилов: у-Репинки, хлеу (А.А. Вондра, с. Репинка, 2004 г.) Ср. замечание С.С. Скорвида о такой реализации фонем в северо-восточном диалекте чешского языка [15, с. 132].. В области морфологии можно отметить колебания в роде некоторых имён существительных: кйсэль - ср.р. (ано кйсэль hустде), сарай - ж.р. (как была сараи) (ср. сарайка); остатки древнего типа склонения на *и: с-морквои, за-цэрквои; остатки двойственного числа: со-своййма друшкама (В.А. Яндер, с. Репинка, 2004 г.). Последние (связанные с типом склонения и категорией числа) явления мы отмечаем также в речи носителей архаического слоя старожильческого говора [6, с. 78-86; 17, с. 4-6].
Различие по долготе и краткости у старшего поколения сибирских чехов представлено в их чешской речи, а у некоторых частично проявляется и в речи на русском языке. Однако в русской речи среднее поколение этнических чехов, использующих родной язык в бытовом общении, не сохраняет противопоставление по долготе - краткости, в чём тоже сказывается влияние соседних говоров. Безусловно, определённое воздействие оказал и другой экстралингвисти- ческий фактор - оторванность от чешских говоров митрополии.
Л.И. Баранникова предлагает различать интерференцию и заимствования [10]. Однако большинство учёных рассматривают заимствования как результат интерференции, то есть часть этого процесса. Элементы родной речи и родного языка могут использоваться билингвом в неродном языке, поскольку он обычно употребляет данные формы и значения, говоря на своём родном языке. Здесь имеется в виду интерференция в условиях индивидуального и социального билингвизма. Так, Ж. Багана такие элементы, «перенесённые из одного языка в другой», предлагает называть «интерферируемыми элементами» и подчёркивает, что они могут обнаруживаться в произношении, грамматике, лексике и семантике [18, с. 49].
Мы же по традиции (вслед за У. Вайнрайхом [11, с. 22]) считаем интерференцией любое изменение в системе языка под воздействием другого языка/диалекта и, следовательно, включаем сюда лексические заимствования, что особенно значимо для нашего лексикографического проекта. Процессы лексического заимствования представляют собой самый распространённый и легко фиксируемый тип интерференционных явлений. Это, вероятно, связано с тем, что лексические заимствования, пожалуй, единственный вид интерференции, который широко представлен как в двуязычном, так и в одноязычном социуме. Конечно, словарь двуязычных носителей более подвержен лексическим заимствованиям и семантическим трансформациям, поскольку двуязычные респонденты располагают как минимум языковыми системами двух языков. В распоряжении же диалектоносителей полиэтнического региона оказывается, кроме русского литературного языка (им информанты овладевают в школе), разнотипные по диалектной основе говоры (русские старожильческие, новосельческие, украинские, немецкие, эстонские и др.), в окружении которых существует говор этнических чехов.
Итак, лексика, будучи самой подвижной частью языковой системы средне- прииртышского чешского говора, легко воспринимает новое. При этом, либо заимствуя лексему полностью, либо изменяя её в соответствии со своими фонетическими, словообразовательными, грамматическими особенностями, диалекто- носители - этнические чехи - активно ею пользуются.
В чешском говоре выделяются лексические единицы, общеславянские по происхождению, но имеющие исторически разную огласовку в восточнославянских и западнославянских диалектах. Например, сибирские чехи старшего поколения используют лексику, оформленную по законам чешской фонетики: слова с неполногласными сочетаниями, восходящие к *tort, *telt: грах `горох' (чеш. brack) (Б., с. 334), мраз `мороз' (чеш. mraz), млеко `молоко' (чеш. mleko), младый `молодой' (чеш. mlady) (Б., с. 369); формы инфинитива могут быть без -ти (ti) или без -и, как в чешском литературном языке: вез, везт (чеш. vezt) (Б., с. 496), нест (чеш. nest) (Б., с. 387).
Однако значительная часть этой лексики подверглась фонетическим изменениям под влиянием русского литературного языка и окружающих говоров: характерные для чешского языка сочетания согласных -dl- в середине слова упростились, как в русском языке *dl > l: крыло (чеш. kfidlo) (Б., с. 355), мыто (чеш. mydlo) (Б., с. 373), шило (чеш. sidlo) (Б., с. 472); утратился сложный звук И > [р'] ([р]): hfib ^ гриб (Б., с. 335), kfidlo ^ криле, крыло (Б., с. 355); tfeba ^ трЭба `нужно, надо' (Б., с. 480), dfevo ^ дерево (Б., с. 323).