В этом отношении «Парад» на официальном и монументальном уровне закреплял то, что уже было локально осознано в публичной сфере. Изображая в «Параде» Крылова, Пушкина, Жуковского и Гнедича, Чернецов повторил свой этюд той же компании, только собравшейся не на параде, а под сенью Летнего сада (1832). Этюд был написан, вероятно, до того, как Чернецов начал работу над «Парадом», списки моделей для которого утверждал лично император, и художник, похоже, действовал по собственной инициативе [8, с. 127, 129], а также, возможно, под влиянием своих литературных знакомых и происходящего в литературной жизни. Этюд Чернецова «Крылов, Пушкин, Жуковский и Гнедич в Летнем саду» важен, во- первых, потому что репрезентирует писателей в новом ключе -- как образующих сообщество вне официальных институций, а во-вторых, потому что воплощенный в нем образ становится своего рода культурным мемом. Помимо повторения этого этюда в «Параде», а позже повторения этих персонажей в памятнике Тысячелетию России, «Группа поэтов в Летнем саду» копировалась в живописи и тиражировалась в литографии самим Чернецовым. Вот запись из его дневника за 1836 г.: «Группа поэтов Крылова, Жуковского, Пушкина и Гнедича, написанная мною с натуры, вечером приготовил контуром для камня, я хочу их нарисовать к изданию, а между прочим делаю несколько копий их масляными красками для желающих» [8, с. 129]. «Группа поэтов» Чернецова была подделана в 1839 г. в литографии Чишкова [9, с. 239] (что дополнительно свидетельствует о популярности этого образа) и повторена Василием Тимом в 1861 г. [10] (рис. 4). Через несколько лет размещение посмертного памятника Крылову в Летнем саду стало отголоском этого мема.
Чернецов подчеркивает в Крылове качество дуайена русской литературы: Пушкин, Жуковский и Гнедич предстоят перед своим старшим коллегой, а он перед ними, что вносит умозрительный мотив напутствия и преемственности в портрет литературного сообщества.
Импульсом к написанию этюда «Группа поэтов в Летнем саду» мог послужить литературный праздник, состоявшийся в Петербурге в начале 1832 г. и продемонстрировавший с небывалой яркостью корпоративное самосознание писателей как отдельной культурной и социальной силы. Поводом для праздника стал переезд книжной лавки и библиотеки Александра Смирдина в новые великолепные помещения на Невском проспекте во флигеле лютеранской церкви Свв. Петра и Павла. Крупный издатель и книгопродавец, Смирдин был также пассионарием и реформатором книжного дела и немало способствовал тому, чтобы в России стали больше читать, т. е., иначе говоря, тому, чтобы русская литература и отечественные писатели приобрели больший общественный вес (насколько это было возможно тогда при крайне низком проценте грамотного населения страны) По подсчетам Абрама Рейтблата, даже на рубеже 1860-1870-х годов грамотные составляли всего около 8 % населения страны, что же касается не просто грамотной, но и читающей публики,
то к началу 1860-х она едва превышала 1 % [11, с. 18]. Во времена Смирдина крестьянство все еще было почти поголовно безграмотно, и читательская аудитории росла благодаря прибавлению к просвещенной элите различных слоев среднего класса.. Николай Гречназвал Смирдина «достойным посредником между писателями и публикою» [12, с. 3]. Фаддей Булгарин вторил: «Он окрылил словесность, дал ей жизнь, разбудил публику и писателей, сдружил их» [13, с. 1187]. Смирдин заботился о внешней привлекательности изданий, но преуспел в удешевлении книг и увеличении их тиража, наладил снабжение книгами провинции, ускорил профессионализацию литературы, выплачивая постоянные и большие гонорары писателям Усилия Смирдина на благо культуры и общества в конце концов привели его к разорению и нищете., хотя среди его авторов многие принадлежали к партии «литературных аристократов» и, в отличие от партии «литературной промышленности», не нуждались в творчестве как в главном источнике дохода В России «в 1830 г. литературой зарабатывало себе на жизнь 5,1 % авторов <...>, в 1855 г. -- 8,9 % <...>, в 1880 г. -- 32,9 %» [14, с. 27]..
Рис. 4.Группа поэтов в Летнем саду. С этюда Григория Чернецова (1832) [10]
Итак, 19 февраля 1832 г. Смирдин устроил литературный обед в зале своей библиотеки, на котором гости славили русских литераторов прошлого и настоящего. Обед был отмечен прессой и стал культурным событием, собрав не кружок приятелей, а виднейших представителей разных лагерей российской литературной корпорации и зафиксировав в глазах общественности само существование такой корпорации, тут же провозглашенной Булгариным «сословием литераторов», которому «первое основание» дал Смирдин [13, с. 1187]. Через 13 лет Виссарион Белинский развивал мысль о литературном метасословии: «Литература наша <...> положила начало внутреннему сближению сословий, образовала род общественного мнения и произвела нечто вроде особенного класса в обществе, который от обыкновенного среднего сословия отличается тем, что состоит не из купечества и мещанства только, но из людей всех сословий, сблизившихся между собою через образование, которое у нас исключительно сосредоточивается на любви к литературе» [15, с. 133]. Вскоре после праздничного обеда-новоселья Смирдин издал сборники «Новоселье» с сочинениями гостей и иллюстрациями. Гравюры на заглавных листах этих сборников стали знаковыми для русской культуры изображениями собратьев по перу и просветительской миссии. Первая часть «Новоселья» 1833 г. [16] открывается гравированной Степаном Галактионовым по рисунку Александра Брюллова (оба присутствовали на обеде) сценкой застолья, где почетное место занимает тучный Крылов, рядом стоят Греч, произносящий тост, и Смирдин, сидят Пушкин, Булгарин и другие (рис. 5). На ум приходит «Ужин философов» из серии картин и гравюр Гюбера, посвященной Вольтеру (см. рис. 2). Во второй части «Новоселья» (1834) перед нами заставленный книжными стеллажами интерьер магазина Смирдина, гравированный Галактионовым по рисунку Андрея Сапожникова: за прилавком сам Смирдин, кругом толпятся покупатели и посетители, суетятся приказчики, на первом плане Пушкин разговаривает с Вяземским [17]. Трудно сказать, был ли этюд Чернецова «Группа поэтов в Летнем саду» задуман раньше этих рисунков для альманаха «Новоселье». Между прочим, Чернецов не только был знаком со многими писателями, но и постоянно покупал абонемент в библиотеку Смирдина [8, с. 135], хотя это стоило недешево [18, с. 238], а Чернецов был беден Николай I платил ему гораздо меньше, чем своему любимому художнику немцу Францу Крюгеру.. Кстати, в композицию «Парад 6 октября», написанную по императорскому заказу, был включен и Смирдин.
Рис. 5.Застолье у Смирдина. С рисунка Александра Брюллова [16]
Серединой 1830-х датируется еще одна любопытная композиция, входящая в ряд первых визуальных свидетельств развивающегося самосознания русских литераторов, -- «Субботнее собрание у Василия Жуковского» (1834-1836). Картина приписывается художникам школы Алексея Венецианова (Аполлону Мокрицкому, Григорию Михайлову) и запечатлевает литературный вечер в кабинете Жуковского Жуковский жил тогда в Шепелёвском дворце, где, кстати, и Чернецову была выделена мастерская для работы над «Парадом». с участием Пушкина, Гоголя, Крылова и др. Творчество учеников Венецианова интересно корреляцией между новым опытом художественного образования в частной школе и специализацией на новой тематике частной жизни из ближайшей современности. В искусстве этих мастеров частное предстает с разных сторон: как интерьерное, домашнее, семейное, приятельское, но также как форма неофициальных собраний людей, связанных родственными культурными ценностями и деятельностью, как форма самоорганизации малых общественных групп. Сцены такого рода не принадлежали к укоренившимся в живописной практике жанрам, будь то групповой портрет, бытовая картина или интерьер, и показывают частных людей в состоянии обретения ими некой корпоративной или, шире, культурной и социальной идентичности. Такова картина «Субботнее собрание у Жуковского», как, например, и картина другого ученика Венецианова Евграфа Крендовского «Семь часов вечера» (1833-1835), изображающая в тесной петербургской комнате компанию художников и писателей, состоящую из братьев Чернецовых, Валериана Лангера, Андрея Сапожникова и Павла Свиньина.
Второго февраля 1838 г. в Петербурге состоялось событие, поднявшее русскую литературу на новую общественную и национальную высоту: празднование 50-летнего юбилея творческой деятельности Крылова, а заодно и его 70-летия Подробнее об этом событии см.: [19].. Это был первый в России литературный юбилей, раньше писателей просто чествовали на праздничных приемах. И юбилей этот был отмечен с сенсационной помпезностью, по сравнению с которой новоселье у Смирдина выглядит тихими домашними посиделками. Идея юбилея созрела в частном кругу приятелей и поклонников Крылова, был начат сбор средств по подписке, но очень скоро устройство праздника взяло под свою усердную опеку государство: Министерство народного просвещения в лице его главы графа Сергея Уварова и Третье отделение в лице его начальника графа Александра Бенкендорфа согласовывали подготовку и программу празднования с Николаем I. На юбилее в зале Дворянского собрания присутствовало до трех сотен гостей и среди них не только представители культуры и света, но и важнейшие государственные сановники (в том числе многие министры) и высокопоставленные военные, что не имело прецедентов на литературных торжествах. Было напечатано меню обеда, оформленное и украшенное по мотивам басен Крылова и с портретом самого юбиляра. Мраморный бюст Крылова, созданный в 1830 г. Самуилом Гальбергом, был увенчан лавровым венком, наподобие бюста Вольтера во время его знаменитого импровизированного апофеоза в «Комеди Франсез» 30 марта 1778 г. Кстати, этот эпизод был, похоже, самодеятельностью, не запланированной на официальном уровне [19, с. 48]. Гости произносили заранее опубликованные, т. е. прошедшие цензуру, приветствия юбиляру. Праздник очень широко освещался в прессе, причем все материалы цензурировал лично Уваров. После торжества распоряжением царя за казенный счет была отчеканена медаль с профилем Крылова по рисунку Павла Уткина -- первая медаль в честь русского литератора Было выбито 35 золотых, 20 серебряных и 60 бронзовых экземпляров..
Одним из самых удачных номеров праздничной программы в честь Крылова стала кантата на стихи князя Петра Вяземского «На радость полувековую» с припевом «Здравствуй, дедушка Крылов!». Это прозвище прочно закрепилось за баснописцем. Оно было вызвано его преклонным возрастом и тем, что по его басням учились читать и воспитывались дети, но также отсылало к патриархальной традиции вообще как основе народной, национальной и самодержавной культуры [19, с. 51-3]. В этом смысле Крылов был «дедушкой» как певец древнейшего литературного жанра басни, как носитель универсальной мудрости, как наставник на пути нравственности, как объединивший вокруг себя возрасты, сословия, статусы, противоборствующие литературные лагеря и в целом народ, нацию. Это патриархальное национальное означало не столько особенное, сколько скрепляющее времена и сословия. Само по себе допущение национального родства сословий имело либеральное зерно, но патриархальная система, внутри которой это родство осознавалось, была подобием авторитарной политической модели, что, собственно, и утверждала триада «православие -- самодержавие -- народность», совсем недавно сформулированная и сделанная основой государственной идеологии Уваровым, вдохновленным политической философией немецкого романтизма и прежде всего воззрениями Фридриха Шлегеля [20, с. 352-74]. «Народность» -- это перевод «nationality» в текстах Уварова, написанных по-французски. Из этого видно, что принципиальных различий между «народным» и «национальным» доктрина Уварова не подразумевала. Другое дело, что и в европейской, и в русской культуре существовали разные трактовки «народного» и «национального» и они менялись с течением времени. Что касается официальной идеологии, при Александре III «народность» / «национальность» уваровского образца, основывающаяся не на этнических, а на политических представлениях о сплоченности народа вокруг самодержца, уступила место «народности» / «национальности», этнически ориентированной [21]. Если «народность» из уваровской триады спроецировать на литературу, выйдет, что народная литература -- та, которая, достигая широкой общественной известности, парадоксально ведет не к новому осознанию обществом своих независимых от государства возможностей, своей субъектности, а к консервации старых, традиционалистских политических и религиозных устоев, самодержавия и православия.
На крыловском юбилее 1838 г. мысли о национальном и народном пропитывали панегирики поэту со стороны и официальных лиц, и частных персон, включая людей довольно либеральных. Из выступления Василия Жуковского: «Наш праздник, на котором собрались здесь многие, есть праздник национальный; когда бы можно было пригласить на него всю Россию, она приняла бы в нем участие <...> благодарим за Русский народ, которому в стихотворениях своих вы так верно высказали его ум и с такою прелестью дали столько глубоких наставлений»; из речи князя Владимира Одоевского: «Ваши произведения <...> сделались дорогою собственностью России»; из стихотворения Вяземского: «наш поэт народный»; из слова министра народного просвещения Уварова: «его литературное поприще всегда народное по своему духу!» [22]. Надо подчеркнуть, что все эти просвещенные люди не заблуждались относительно того, что простой русский народ, т. е. крестьянство, не читает Крылова, как и никого другого, из-за своей почти поголовной безграмотности в первой половине XIX столетия.
Как доктрина Уварова «православие -- самодержавие -- народность» не была снабжена развернутым теоретическим обоснованием, что обеспечивало ей широту и потенциальную гибкость содержания, а следовательно, маневренность и устойчивость на политическом поле [20, с. 341-2], так и определения «национальный поэт», «народный поэт» использовались с весьма разными смысловыми акцентами, часто как синонимические, иногда просто как фигуры речи без внятной идейной нагрузки. Но в любом случае, в 1830-е годы эти эпитеты стали служить наивысшей похвалой. «В наше время народность сделалась первым достоинством литературы и высшею заслугою поэта. Назвать поэта “народным” значит теперь -- возвеличить его», -- писал Белинский через семь лет после юбилея Крылова в статье на его смерть [23, с. 485].
В разных своих текстах Белинский часто употребляет эпитеты «народный» и «национальный» как взаимозаменяемые. Вместе с тем ему принадлежит одно из самых первых и ясных разграничений «народного» и «национального» в отечественной литературной критике. В цикле статей о Пушкине он рассуждает: «Поэзия Пушкина удивительно верна русской действительности, изображает ли она русскую природу или русские характеры: на этом основании общий голос нарек его русским национальным, народным поэтом <...>. Нам кажется это только вполовину верным. Народный поэт -- тот, которого весь народ знает, как, например, знает Франция своего Беранже; национальный поэт -- тот, которого знают все сколько-нибудь образованные классы, как, например, немцы знают Гёте и Шиллера. Наш народ не знает ни одного своего поэта; он поет себе доселе “Не белы-то снежки”, не подозревая даже того, что поет стихи, а не прозу <...>. Следовательно, с этой стороны смешно было бы и говорить об эпитете “народный” в применении к Пушкину или к какому бы то ни было поэту русскому. Слово “национальный” еще обширнее в своем значении, чем “народный”. Под “народом” всегда разумеют массу народонаселения, самый низший и основный слой государства. Под “нациею” разумеют весь народ, все сословия, от низшего до высшего, составляющие государственное тело. Национальный поэт выражает в своих творениях и основную, безразличную, неуловимую для определения субстанциальную стихию, которой представителем бывает масса народа, и определенное значение этой субстанциальной стихии, развившейся в жизни образованнейших сословий нации. Национальный поэт -- великое дело!» [24, с. 389].
Мы видим, что, во-первых, понятие «национальное» вбирает, согласно Белинскому, понятие «народное», а во-вторых, и то, и другое Белинский склонен трактовать не в этническом, а в социальном ключе и без ретроспекции, как социально значимое для соотечественников-современников. Протестуя против вульгарного понимания народности, устремленного вглубь коренных, допетровских и крестьянских, традиций, западник Белинский пишет: «И если национальность составляет одно из высочайших достоинств поэтических произведений, -- то, без сомнения, истинно национальных произведений должно искать у нас только между такими поэтическими созданиями, которых содержание взято из жизни сословия, создавшегося по реформе Петра Великого и усвоившего себе формы образованного быта. Но большинство публики до сих пор понимает это дело иначе. Назовите народным или национальным произведением “Руслана и Людмилу”, -- и с вами все согласятся, что оно действительно и народное и национальное произведение <...>. Но немногие согласятся с вами -- и для многих покажется странным, если вы скажете, что первая истинно национально-русская поэма в стихах была и есть -- “Евгений Онегин” Пушкина и что в ней народности больше, нежели в каком угодно другом народном русском сочинении. А между тем это такая же истина, как и то, что дважды два -- четыре. Если ее не все признают национальною -- это потому, что у нас издавна укоренилось престранное мнение, будто бы русский во фраке или русская в корсете -- уже не русские и что русский дух дает себя чувствовать только там, где есть зипун, лапти, сивуха и кислая капуста» [25, с. 77].