Необходимость объективного экспертного анализа конфликтогенных текстов обусловливает постановку вопроса о методике их исследования. Традиционно используемые в лингвистике методы исследования текста применительно к конфликтогенному тексту, на наш взгляд, не всегда приводят к достоверным результатам. Принятая логика суда и экспертизы исходит из презумпций классической (структурной, системной) лингвистики, а именно результат воздействия конфликтогенного текста оценивается не по самому воздействию, а по его возможности. Презумпции лингвиста-эксперта направляют его на поиски ответа на вопрос: может ли то или иное языковое средство оскорблять, порочить честь, достоинство и деловую репутацию, и это соответствует юридическим презумпциям. По существу, в таком случае экспертизе подвергается (речевое) средство, но не (речевое) действие, каковым является речевой акт, который в современной лингвистике рассматривается как полноценная деятельность со всеми ее компонентами - мотивом (намерением, интенцией), целью, способами и средствами осуществления, результатом. Однако употребление тех или иных слов (средств) не всегда достигает результата, иначе говоря, наличие в тексте негативных высказываний в отношении какого-либо лица не всегда приводит к унижению чести, достоинства и деловой репутации. Как отмечает В.И. Жельвис, следует различать американские понятия «offensiveness” и «offendedness”: “Offensiveness можно перевести как «оскорбительность» в смысле содержания в слове отрицательного или вызывающего отвращение значения. Чем оскорбительнее слово, тем сильнее оно табуируется, запрещается к употреблению. Таким образом, «оскорбительность» есть свойство самого слова, изначально присущий ему оскорбительный смысл. Русский мат в компании воспитанных людей оскорбителен сам по себе, кто бы его ни произносил или слушал. Offendedness же есть реакция слушающего на оскорбление в его адрес, ощущение обиды или оскорбленности. Как видим, разница тут значительная, потому что объективная оскорбительность слова еще не обязательно вызывает субъективную оскорбленность…» [Жельвис, 2000, с. 228]. Речевое действие подпадает под юрисдикцию закона о защите чести, достоинства и деловой репутации лишь потому, что оказывает воздействие. Честь определяется в праве как сопровождающееся положительной оценкой отражение качеств лица (физического или юридического) в общественном сознании (курсив наш - Н.Г., О.М.). Исходя из этого определения, исследователи приходят к выводу о том, что «унижение чести предполагает, что истец ощущает (или считает потенциально возможным изменение) общественного мнения о себе. Это сознательная дискредитация человека в общественном мнении» [Понятие чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и СМИ., 1997, с. 12]. Однако судебная практика такова, что оценивает изменения в общественном сознании сам истец. Экспертиза, как мы уже отмечали, оценивает средство воздействия на общественное сознание, а результат воздействия оказывается вне всяких оценок. Ср.: «Как указывает Комментарий к УК РФ, «наличие унижения и его степень, глубину оценивает в первую очередь сам потерпевший»: объективных, тем более операциональных критериев для доказательства того, что «унижение чести» имело место, в законе и текстах права вообще нет» [Понятие чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и СМИ., 1997, с. 12]. Разработка экспериментальной методики оценки результатов воздействия конфликтогенных текстов позволит исследовать наличие изменений в «отражении качеств лица в общественном сознании». Автор конфликтогенного текста практически всегда, стараясь уйти от ответственности, предлагает, опираясь опять-таки на средство (текст, слово), выгодную ему интерпретацию текста, ссылаясь на то, что его не так поняли, что он не то имел в виду и пр. Ситуация становится практически неразрешимой, когда текст построен на импликации, невербализованных намеках, сравнениях, коннотативных значениях и пр., т.е. на тех способах передачи смысла, которые не подлежат непосредственному формальному определению. Адресат конфликтогенного текста, как правило, имеет возможность «выбора»: интерпретировать высказывания как порочащие его честь, достоинство и деловую репутацию, либо как вполне приемлемые с этой точки зрения. Мы можем констатировать тот факт, что на сегодняшний день отсутствует единая методика анализа конфликтогенного текста, позволяющая делать достоверные выводы о том, что текст порочит честь, достоинство и деловую репутацию определенного лица либо, наоборот, не делает этого. Для объективного исследования конфликтогенного текста необходимо применение определенного алгоритма экспертных действий, включающего в сложных случаях проведение эксперимента, нацеленного на исследование речевого действия как перлокутивного акта. Таким образом, юрислингвистическая экспертиза способствует проникновению в глубинные прагматические сферы речевой деятельности.
Лингвистическая экспертиза текста высветила пробелы в теоретическом знании о языке. Так, инвективная функция языка, очевидная и бесспорная, не упоминается в академической лингвистике, в лексикографической практике отсутствует само понятие инвективности, не разработана система стилистических помет, отражающих инвективное функционирование слова. Суды воспринимают словари как наиболее легитимные источники, однако лишь в одном словаре (Русский семантический словарь. М., 1998 г.) имеется тематическая группа слов «Брань, хула». На сегодняшний день эксперт не имеет другой возможности для обоснования своего мнения, кроме как обоснования с опорой на лингвистические источники, прежде всего - на пометы толкового словаря. Но филологический словарь не призван выполнять юридическую функцию, не «имеет законного права» быть основанием следственных и судебных решений. Автор словаря в данном отношении слишком волен, пометы в словаре слишком прихотливы и приблизительны, чтобы отвечать требованиям объективности, однозначности, системности, пригодности для принятия правовых решений. Проиллюстрируем сказанное. В экспертизе №1, напечатанной в «Цене слова», выясняется значение слова вотчина, дается стилистическая оценка его употребления в контексте конфликтогенной публикации. Опираясь на академические (а следовательно, авторитетные, признанные научным сообществом) словари, эксперты приходят к выводу, что слово вотчина употребляется в значении «территория, место, где кто-либо является полновластным хозяином» - это значение переносное, экспрессивно-эмоционально окрашено, что отражено в стилистической помете (обычно шутливое). Слово вотчина не относится к бранной, грубой лексике, а также не именует действия, понятия, явления, осуждаемые общепринятыми моральными нормами, то есть слово вотчина не относится к словам, которые именуют осуждаемые в обществе действия, типа вор, взяточник и под. Соответственно, слово вотчина не может быть отнесено к оскорбительным ни в каком контексте» [Цена слова, 2002, с.33]. В специализированном словаре, автор которого считает, что «язык публицистики, газеты, располагающий богатейшим фондом лексико-фразеологических, выразительных средств, заслуживает самостоятельного лексикографического описания» [Солганик, 2002, с. 3], нами найдено следующее определение слова вотчина: 1. На Руси до 18 в.: наследственное земельное владение. 2. Перен., негат. Место бесконтрольного хозяйничания кого-л.». Прямое значение данного слова дано без иллюстративного материала, а переносное значение с иллюстрацией, что, согласно замыслу автора, означает актуальность для публицистики только переносного значения. Кроме того, при данном слове присутствует помета «негативно-оценочное»; вряд ли можно утверждать, что она является функциональным эквивалентом помет «бранное» или «грубое», но, по крайней мере, наличие этой пометы означает, что данное слово может именовать понятие, осуждаемое общепринятыми моральными нормами. Кстати говоря, автор словаря, осознавая, насколько важна в публицистике «оценочная окраска слова, тесно связанная с ее политическим, идеологическим содержанием и во многом регулирующая употребление слова» [Солганик, 2002, с.6], выделяет в качестве наиболее важных в Словаре помет две - «позитивно-оценочное» и «негативно-оценочное». Ни в коей мере не оспаривая выводов экспертов, мы лишь хотим указать на небесспорность опоры на обычные толковые словари при проведении экспертного исследования. Это предполагает развитие лексикографии, в частности, разработку специальных юрислингвистических словарей, в которых отражается как можно более полно потенциал инвективного функционирования языка. Такого рода словари должны составляться с учетом проекций на юридически значимые обстоятельства употребления того или иного слова (к примеру, должна быть разработана новая система стилистических помет, отражающая градацию инвективности). Итак, практика лингвистических экспертиз позволяет поставить фундаментальные вопросы о вербальной инвективности как форме проявления речевой агрессии, о необходимости ее правового ограничения. Вопрос о необходимости специальных лексикографических исследований, посвященных инвективности как феномену естественного языка, подлежащему юридической регламентации, - это один из насущных вопросов лингвистической экспертизы.
Обслуживание лингвистикой юридических потребностей рождает новые лексикографические модусы, обусловленные «жесткой» семантизацией юридического языка, провоцирующей юристов проецировать ее на язык естественный [Филлмор, 1983]. Непрерывность и аморфность значений слов естественного языка входит в противоречие с требованиями точности и ясности, являющимися принципиальной установкой юристов в отношении языка. Для юристов ценность лингвистического анализа конфликтного текста прежде всего состоит в том, что лингвист-эксперт нацелен в своем исследовании «поймать» дискретность в непрерывности языковых значений, что отвечает юридическим презумпциям. Учет интересов лингвистики и юриспруденции достаточно сложен, и эта сложность обусловлена объективным противоречием перевода на юридический язык естественного текста-первоисточника: лингвистика предполагает бесконечную глубину анализа, юриспруденция же требует жестко ограниченных оснований, необходимых для вынесения правовых решений.
В связи с этим лингвистическая экспертиза имеет и некоторые особенности по сравнению с другими видами экспертиз в силу специфики объекта названной экспертизы. В качестве объекта выступают, как правило, тексты естественного языка, а для лингвиста это означает возможность «неустранимой множественности смысла» в силу такого свойства языкового знака, как его бесконечная смысловая валентность. Особенность лингвистической экспертизы состоит в том, что лингвистическая объективность ведет лингвиста-эксперта ко все большей глубине анализа сложной конфликтной ситуации и в силу этого, как правило, ко все большей неоднозначности ответа, объективно предполагаемой ее (ситуации) сложностью (если бы случай не был сложен, то и экспертизы бы не потребовалось). Однако это противоречит юридическим презумпциям: юридическая строгость предполагает прежде всего максимальную (насколько это возможно) правовую однозначность ответа: именно с целью ее достижения правовые органы и обращаются чаще всего к экспертизе и именно ее ожидают от экспертов. Другими словами, требование объективности выводов лингвистической экспертизы потенциально нацеливает эксперта на дачу вероятностного заключения.
Дальнейшее развитие лингвистической экспертизы имеет принципиально важное значение и для юриспруденции, поскольку особая роль любой экспертизы в общей системе права обусловлена тем, что «экспертиза является инструментом решения коллизионных ситуаций между субъектами права и, следовательно, инструментом защиты охраняемых правом интересов личности, общества и государства» [Колдин, 2000, с.691]. Для юриспруденции необходимо инициировать исследования в области правовой лингвистики в целом поскольку, во-первых, многие аспекты использования языка не регламентированы правом (отсутствует статья закона, а значит, не является криминальным деянием, например, языковое манипулирование сознанием, суггестивные технологии рекламы, предвыборных кампаний и пр.), во-вторых, реализация как уже действующих законов, так и существующих пока в виде законопроектов, посвященных регламентации языковых феноменов, затруднена в силу того, что на многие проблемные вопросы пока не в состоянии ответить ни юристы, ни лингвисты. Думается, что в сферу совместной регламентации юриспруденцией и лингвистикой должны войти в будущем и многие другие аспекты использования языка (языковые проблемы межнациональной политики, право на имя, права автора на творческое использование языка и пр.)
Вынесение законных, обоснованных решений по делам, связанным со словесными оскорблениями, реализация закона о защите чести, достоинства и деловой репутации возможны лишь в том случае, когда суды смогут опираться на компетентные, объективные и легитимные экспертные заключения. Юристы признают, что в «правовом поле найти критерии допустимости и правомерности, равно как и недопустимости и неправомерности тех или иных форм передачи информации, оказывается абсолютно невозможным. Уяснение этих вопросов предполагает выход за пределы собственно правовой проблематики и обращения к лингвистическим, психологическим и другим научным понятиям и критериям» [Ратинов, 1997, с.114]. Особенность судебных дел, рассматривающих языковые конфликты, состоит в том, что правонарушения совершаются посредством продуктов речевой деятельности: «В самом тексте опубликованного или переданного в эфир материала (и только в нем) заключен сам «Corpus delicti», все объективные признаки судимого деяния. Никаких других источников доказательства правонарушения по делам этой категории не существует, и только текст является главным предметом исследования и юридической оценки» [Ратинов,1997, с.116]. Основой для выявления юридически значимых обстоятельств дела является прежде всего текст, именно из него извлекаются те категории, которыми оперирует юриспруденция в делах такого рода. Для анализа текста необходимы специальные познания, поэтому суд по делам такого рода назначает проведение лингвистической экспертизы.
Лингвистическая экспертиза текстов не закреплена de jure (она отсутствует в списке канонических судебных экспертиз), но de facto проводится повсеместно. Юристы не обладают необходимым инструментарием для исследования текста, не владеют лингвистической терминологией и, как следствие, не могут правильно сформулировать вопросы, подлежащие разрешению лингвистами-экспертами. У лингвистов же отсутствуют единые принципы, методы и приемы проведения экспертизы, отсутствует согласование лингвистических понятий с правовыми, обозначающими юридически значимые обстоятельства для данной категории дел. Лингвисты слабо представляют себе, что судебная экспертиза - это не только лингвистическое исследование (нет никаких сомнений, что это именно серьезное научное исследование, требующее как знания академической теории, так и ориентирования в последних достижениях лингвистической науки), но и особый способ доказывания, строго регламентированный в гражданском и уголовном процессе. Между тем лингвистическая экспертиза только тогда выполнит свою функцию, когда ее конечные результаты будут содержать юридически значимые выводы, т.е. результаты лингвистического исследования будут соотносится с зафиксированными в законе признаками состава данного правонарушения. На сегодняшний день лингвистическая экспертиза текстов, вовлеченных в юридическую практику в связи со злоупотреблением свободой слова, проводится стихийно. По-видимому, названным обстоятельством объясняются те многочисленные случаи, когда лингвисты указывают, что вопрос суда лежит за пределами их компетенции, когда по одному делу даются прямо противоположные экспертные заключения, когда суды игнорируют заключения лингвистов, вынося решения, противоречащие выводам экспертов (достаточно часто суд, по сути перекладывая на лингвистов вопрос о юридической квалификации конфликтогенного текста, спрашивает о том, было ли оскорбление).
Все это говорит о необходимости серьезных научных исследований по разработке и унификации принципов, методов и приемов лингвистической экспертизы текстов, включению ее в общую систему судебных экспертиз и нормативному закреплению ее положения в этой системе. В рамках данной статьи нами перечислены далеко не все вопросы, оказывающиеся в сфере внимания лингвистов-экспертов. Мы вовсе не коснулись имеющей особое значение для юриспруденции лингвистической экспертизы законопроектов, которая проводится по другим методикам, нежели экспертиза текстов, связанных с языковыми конфликтами, но в конечном счете обе экспертизы имеют один предмет, поскольку естественный язык выступает субстратом языка юридического. Мы не затрагивали вопросы и филологической и юридической герменевтики, для дальнейшего углубления и совершенствования которой развитие лингвистической экспертизы могло бы сыграть важную роль. Лингвистическое исследование должно быть подчинено юридическим потребностям, а это значит, что должен быть приведен в соответствие терминологический аппарат, используемый юристами и лингвистами. Необходимы совместные усилия лингвистов и юристов для разработки методов и принципов нового вида судебной экспертизы, социальная потребность в которой сегодня очевидна, и это определяет перспективы такого рода исследований. В заключение хотелось бы подчеркнуть, что появление лингвистического анализа конфликтных текстов (и шире - юрислингвистики как новой области междисциплинарных исследований) является закономерным этапом развития лингвистики, юриспруденции и общества в целом, вытекающем из логики их эволюции.
Литература
1. Александров А.С. Юридическая техника - судебная лингвистика - грамматика права // Проблемы юридической техники: Сборник статей под ред. В.М. Баранова. - Нижний Новгород, 2000.
2. Арутюнова Н.Д. Типы языковых значений: Оценка. Событие. Факт. -М., 1998.
3. Бердашкевич А. Русский язык как объект правоотношений // Российская юстиция. № 4. 2000.
4. Берестнев Г.И. О “новой реальности” языкознания// Филологические науки ,1997 №4.
5. Голев Н.Д. Об объективности и легитимности источников лингвистической экспертизы // Юрислингвистика - 3: Проблемы юрислингвистической экспертизы: Межвуз. Сборник научных трудов. Барнаул, 2002.
6. ГолевН.Д. Правовое регулирование речевых конфликтов и юрислингвистическая экспертиза конфликтогенных текстов // Правовая реформа в Российской Федерации: общетеоретические и исторические аспекты: Межвузовский сборник статей. - Барнаул: Изд-во АГУ, 2002.