В глубокой теснине Дарьяла,
Где роется Терек во мгле,
Старинная башня стояла,
Чернея на черной скале.
Впечатляющие воображение строки, известные со школы большинству людей, повлияли на вторичное наименование геоконцепта. Бывшее оборонительное сооружение ныне называют «замок царицы Тамары». Этот образный потенциал усиливается внутренним контекстом очерка: «В семи верстах от Ларса находится Дариальский пост. Ущелье носит то же имя. Скалы с обеих сторон стоят параллельными стенами. Здесь так узко, так узко, пишет один путешественник, что не только видишь, но, кажется, чувствуешь тесноту. Клочок неба как лента синеет над вашей головою» (с. 391). И дальше следующее описание: «Против Дариала на крутой скале видны развалины крепости. Предание гласит, что в ней скрывалась какая-то царица Дария, давшая имя своеущелию...» (с. 392).
В не менее поэтичном ореоле воспринимается в «Путешествии» геоконцепт «Гуд-Гора». Внешний его ярус образует реальная картина - удивительной конусообразной формы крутой склон кверху на краю ущелья. Со стороны склона слышны таинственно гудящие звуки. Впечатление усиливается тем, что здесь когда-то проезжали М.Ю. Лермонтов и А.С. Грибоедов. Внутренний ярус концепта содержит пушкинский контекст, насыщенный гиперболическими выражениями: «Подъем на Гуд- гору по косогору преузкому; пропасть неизмеримая сбоку. По ту сторону ее горы превысокие, внизу речка; едва можно различить на крутой уединенной горке осетинские жилья. Дорога вьется через Гуд-гору кругом; несколько верховых встречаются. Не знаю, как не падают в пропасть кибитка и наши дрожки».
Геоконцепт «Гассан-Кале», или «Хассан-Кале, - не только крепостное сооружение в Турецкой Армении, но и фрагмент из развалин генуэзской цитадели. Здесь, как сообщается в «Путешествии», ночевал Пушкин. Образный слой геоконцепта усиливается следующим контекстом: «Гассан-Ка- ле почитается ключом Арзрума. Город выстроен у подошвы скалы, увенчанной крепостью» (с. 416). «Под стенами Гассан-Кале течет речка Мурц; берега ее покрыты железными источниками, которые бьют из-под камней и стекают в реку» (с. 417).
Антропонимы
В травелоге «Путешествие в Арзрум», путевом описании впечатлений от знакомства и общения с представителями разных народов, в глаза бросается насыщенность текста антропони - мами. Выражению колорита эпохи способствуют архаичные наименования кавказских этносов: персияне, грузинцы, осетинцы. В тексте пестрят восточные личные имена разного происхождения: тюркского (Бей-булат, Осман-паша, Топчи-паша); арабского (Ашт-отлу, Гассан, Мансур, Фазил- Хан); персидского (Хозрев-мирза, Гаджи-баба, Ага-Мохамед). Причем в целом антропонимы, создавая колоритную экзотику, весьма реалистично характеризуют людей, с которыми соприкасается путешествующий поэт. Они выполняют не только репрезентативную, но и познавательную, эмотив- но-образную, коннотативную функцию (оценочную, экспрессивную и ассоциативно-модусную).
Привлекает внимание тюрко-персидское имя Бей-булат состоящее из двух частей: бей - турецкое слово `господин, правитель'; булат в персидском языке означает «сталь». Именно вторая часть антропонима преобразует его в метафорическое слово. Как известно, булат (сталь) с древнейших времен используется для изготовления клинков мечей, сабель, кинжалов, ножей. Человеку с таким именем приписывается воинствующий характер и дается характеризующая метафорическая проекция: «Славный Бей-булат, гроза Кавказа...» (с. 422). Следующая за антропонимом метафора гроза Кавказа создает языковой образ «очень опасного, наводящего ужас, внушающего сильный страх человека».
Все антропонимы можно разделить на две группы: а) широкозначные онимы, которыми называли любого высокопоставленного сановника султаната, и б) имена собственные. В «Путешествии» антропоним Осман-паша сопровождается прежде всего историко-культурным фоном. Это титул Османской империи, дарованный самим султаном. С этноязыковой точки зрения турецкое слово паша (pa§a) является сокращенным вариантом древнеперсидской лексемы pati-xsaya (падишах) - `верховный правитель'. В пушкинском тексте данный антропоним называет персонажей, указывая на их знатное происхождение. Так, антропоним Топчи- паша именует в «Путешествии» турецкого артиллерийского офицера, создавая атмосферу Русско- турецкой войны.
Другие антропонимы обладают историко-культурной значимостью, поскольку служили именами реальных личностей. Так, за антропонимом Фазил-Хан стоит образ персидского поэта, с которым Пушкин познакомился по дороге в Тифлис, у подножия Казбека. Как яркий языковой образ антропоним участвует в развитии сюжета и передает восточные впечатления писателя: «Фазил- Хан отвечал на мою неуместную затейливость простою, умной учтивостью порядочного человека!» (с. 393). Смысловое содержание образа углубляет лингвистическое истолкование слова. Арабо-тюркский антропоним состоит из двух компонентов. Первый - персидское имя собственное (арабского происхождения): Фазил (Фадил) означает «достойный, талантливый, превосходный». Второй (хан) - тюркский компонент запутанной этимологии. Изначально этим словом (тюрк. кан) назвали властителя, монарха. Затем оно стало элементом сложносоставного имени собственного, обозначающим `господин'. Столь привлекательный этноязыковой ореол делает псевдоним персидского поэта весьма «говорящим»: он был безоговорочным духовно-нравственным авторитетом восточной цивилизации своего времени.
Не лишен этнокультурного ореола и антропоним Хозрев-Мирза - персидский принц, сын Аб- бас-Мирзы, преемника престола, на что указывает вторая часть антропонима Мирза: мир - `князь', заде - `сын'. Первая часть Хозре, или Хазрев, как можно предположить, тоже представляет собой персидское слово с измененной финалью Хазрет - `высокочтимый, господин, святой'. Оно играет роль определения ко второй части имени Мирза. Нарративно-дискурсивный образ восточного принца создает реалистическую картину описываемых в «Путешествии» военных событий. Ср.: «... и в полверсте от Ананура, на повороте дороги, я встретил Хозрев-Мирзу. Экипажи его стояли. Сам он выглянул из своей коляски и кивнул мне головою. Несколько часов после нашей встречи на принца напали горцы. Услыша свист пуль, Хозрев выскочил из своей коляски, сел на лошадь и ускакал. Русские, бывшие при нем, удивились его смелости. Дело в том, что молодой азиатец, не привыкший к коляске, видел в ней скорее западню, нежели убежище» (с. 395). А.С. Пушкин создает образ принца с большим почтением, представляя его отважным и смекалистым. Используя титул принца, повествователь подчеркивает социальную значимость человека в обществе. В тексте «Путешествия» нарративный дискурс нередко служит средством проникновения во внутренний мир персонажей. Показательным в этом плане является нарративный дискурс, изображающий встречу Пушкина с персидским поэтом Фазал-ханом: «...конвойный офицер объявил нам, что он провожает придворного персидского поэта и, по моему желанию, представил меня Фазил-Хану. Я, с помощию переводчика, начал было высокопарное восточное приветствие; но как же мне стало совестно, когда Фазил-Хан отвечал на мою неуместную затейливость простою, умной учтивостию порядочного человека!» (с. 393). Столь колоритная для восточной этнокультуры фигура представляется автором с изящной самоиронией. Его неуместная затейливость контрастирует с простым, хотя и учтивым общением персидского поэта.
Итак, существительные-онимы придают тексту «Путешествий» особый восточный колорит.
В создании языковых восточных образов немаловажную роль играет и адъективная лексика: персидский принц, осетинский аул, осетинские разбойники, кахетинское вино, тифлисские бани, тифлисский климат, грузинские старухи, тегеранская чернь, азиатский шашлык, восточная бессмыслица, кавказские врата. Имена прилагательные в основном выполняют конкретизирующую функцию.
1. Языковые образы нарративно-дискурсивного характера
Наряду с однословными репрезентациями образов в «Путешествии» используются нарративно-дискурсивные средства. В них комбинируются эгоповествовательная архитектоника и описание дискурсивной ситуации. Наиболее часто образы, представляемые бытовой и военной лексикой, сочетаются с этнографическими картинами. Ср.: «Он [Ермолов] был в зеленом черкесском чекмене. На стенах его кабинета висели шашки и кинжалы, памятники его владычества на Кавказе» (с. 384).
Чекмень - не просто этнографизм, служащий именованием военного обмундирования или повседневной одежды в определенном этническом сообществе и получивший распространение в других лингвокультурах. Это слово выражает с и м в о л и- ч е с к и й к о н ц е п т. У Пушкина его отличают (а) лингвокультурная смысловая гамма, (б) глубинная и многомерная интерпретанта и (в) этнокультурный эффект. Он представляет образ жизни, свидетельствует о приверженности к древней традиции. Колоратив зеленый отражает эстетические предпочтения в черкесском менталитете, не допускавшем в одежде вычурных и красочных цветов. Это цвет мусульманского рая, символ гармонии земного и небесного. Ермолов, надевший чекмень, выражает свое благонадежное отношение к региональной этнокультуре. К тому же чекмень был форменной одеждой и казаков (русские казаки называли свою одежду черкесской, а запорожцы подобный верхний суконный кафтан называли кереей).
Данная репрезентация символического концепта имеет прямую нарративно-дискурсивную связь с автохтонными предметными образами, которые обозначаются именами существительными шашка и кинжал, передающими статичные и динамические свойства соответствующих предметночувственных представлений. Шашка - `колющее и рубящее оружие со слегка изогнутым клином'; кинжал - `обоюдоострое колющее оружие с коротким клинком'. В тексте «Путешествия» эти лексемы приобретают фигуральный смысл и представляют собой вторичный, ассоциативный образ: «Кинжал и шашка суть члены их тела, и младенец начинает владеть ими прежде, нежели лепетать» (с. 389). Такие образы уже не служат прямым и беспристрастным отражением именуемых реалий. Они являются их лингвокреативным представлением и в силу этого носят исключительно изобразительно-выразительный характер. В нашем примере происходит преобразование чувственно-наглядных образов. Такой творческий акт приводит к категориальному сдвигу и переносу по сходству или по смежности, формирует вторичные ассоциативные образы. Языковые образы передают символический смысл: `Кинжал и шашка суть члены их тела\
Конкретизирующие поэтические определения к словам с предметным значением в «Путешествии» выполняют художественно-поэтическую функцию, тем самым приоткрывая эстетическую подоснову идиостиля великого поэта. Так, в описаниях природы чаще всего обнаруживается изобразительная функция эпитетов. Наряду с этим описания природы содержат существенную качественную характеристику, которая взаимодействует с образами людей, с изображением обстановки и тех сторон жизни, которые составляют главное содержание произведения. Определения-прилагательные оказываются важными в создании образа Терека: «Чем далее углублялись мы в горы, тем уже становилось ущелье. Стесненный Терек с ревом бросает свои мутные волны чрез утесы, преграждающие ему путь» (с. 390). «Едва прошли сутки, и уже рев Терека и его безобразные водопады, уже утесы и пропасти не привлекали моего внимания» (с. 392). «Светлые долины, орошаемые веселой Арагвою, сменили мрачные ущелья и грозный Терек» (с. 395). Нередко для создания индивидуального образа писателем используются сравнения: «Недалеко от поста мостик смело переброшен через реку. На нем стоишь как на мельнице. Мостик весь так и трясется, а Терек шумит, как колеса, движущие жернов» (с. 392). Шум реки ассоциируется с работой колес на мельнице. Такое уникальное сравнение отражает авторские предпочтения и создает индивидуальный образ.
Яркие языковые образы создаются дискурсивной контаминацией тропов и фигур речи при описании местности: «Мгновенный переход от грозного Кавказа к миловидной Грузии восхитителен. Воздух юга вдруг начинает повевать на путешественника. С высоты Гут-горы открывается Кайшаурская долина с ее обитаемыми скалами, с ее садами, с ее светлой Арагвой, извивающейся, как серебряная лента, - и все это в уменьшенном виде, на дне трехверстной пропасти, по которой идет опасная дорога» (с. 395). Прилагательные- определения (от грозного Кавказа к миловидной Грузии) образуют яркую дискурсивную антитезу и создают этнокультурные коннотации. Эпитет светлая (Арагва) вызывает радужный эмоциональный отклик, истоками которого служат значения (а) `ясный, прозрачный' и (б) `радостный, ничем не омраченный, приятный'. В образном сравнении дается оценка объектам художественного познания: кавказская река напоминает извивающуюся серебряную ленту. Повтор местоимения с предлогом (с ее) усиливает выразительность суггестии: «Кайшаурская долина с ее обитаемыми скалами, с ее садами, с ее светлой Арагвой».