Виды просторечий и особенности их функционирования в произведениях И.С. Шмелева «Богомолье» и «Солнце мертвых»
Е.Б. Демидова
Аннотация
Употребление просторечных элементов в произведениях И.С. Шмелева вызвано необходимостью воспроизведения живой народной речи. Кроме того и в «Богомолье», и в «Солнце мертвых» лексико-грамматические сигналы комического базируются на использовании просторечных форм и выражений, на различных ошибках и нарушениях в области лексики, словообразования, морфологии и синтаксиса русского языка. Однако юмор в повести «Богомолье» нежный и тонкий, окрашенный любовью и симпатией автора к своим героям. В «Солнце мертвых» - горькая ирония. Используя прием речевой характеристики персонажей, Шмелев делает просторечие важным средством достижения иронического эффекта по отношению к «новым творцам жизни».
Ключевые слова: просторечие, лексика, словообразование, морфология, синтаксис, ирония, юмор.
Abstract
Е.В. Demidova. Types and functions of a popular speech in I.S. Shmelyov's novels “Pilgrimage" and “The sun of the dead"
The use of vernacular elements in I.S. Shmelev's works is caused by the need to reproduce the living folk speech. In addition, both in “Pilgrimage” and in the Sun of the Dead, the lexical and grammatical signals of the comic are based on the use of common forms and expressions, on various errors and violations in vocabulary, word formation, morphology and syntax of the Russian language. However, the humor in the story “Pilgrimage” is gentle and delicate, painted with love and sympathy of the author to his characters. In the “Sun of the Dead” it is expressed by bitter irony. Using the speech characteristics Shmelev makes vernacular an important means of achieving an ironic effect in relation to the “new creators of life”.
Keywords: vernacular lexics, word-formation, morphology, syntax, irony, humor.
Имя Ивана Сергеевича Шмелева стало известно всей читательской аудитории в России. Произведения этого замечательного русского писателя привлекают к себе, прежде всего, христианской концепцией мира, необыкновенной глубиной мысли, теплотой и искренностью.
Стиль Шмелева идет от сердца и создается его созерцающей душой. Он все воспринимает чувством: то умилением, то любовью, то скорбью, то негодованием; показывает образы, взывающие к сердцу. Именно поэтому то, что он рисует четкими, лаконичными, мазками, воспринимается убедительно и остается в душе.
Повесть «Богомолье» по своему жанру приближается к древнерусскому эпосу, а именно, к хождениям. Паломничество из Замоскворечья в Троице-Сергиеву лавру - основная событийная линия, которая скрепляет ее двенадцать глав. Повествование обстоятельное и неторопливое: именно так с незапамятных времен ходили паломники. Одна за другой меняются дорожные сцены, открывая взору маленького героя ранее незнакомый мир. «Богомолье! Оно выражает само естество России - и пространственное, и духовное, - отзывался об этом произведении Иван Ильин. - Это ее способ быть, искать, обретать и совершенствоваться» [1]. Шмелев показывает, что духовное и возвышенное сосуществует с повседневным и земным.
Другое произведение И.С. Шмелева, эпопея «Солнце мертвых», - книга ужаса и скорби по погибшим ценностям человеческого духа. Для современного мира она звучит призывом: одумайтесь, пока не поздно; поймите, что ваша культура и цивилизация на краю бездонной пропасти» [там же, с. 24]. «Кошмарный, окутанный в поэтический блеск, документ эпохи, ... читайте, если у вас хватит смелости...» (Т. Манн). Писатель, пытаясь осознать катастрофические противоречия своего времени, стремится силою и средствами данного ему таланта обнажить их онтологические корни. Перед лицом смерти трагический герой Шмелева в обстановке всеобщего хаоса и разрушения морально противостоит звериным законам новой эпохи.
«Язык Шмелева приковывает читателя обычно с первых же фраз, - повествовал о стиле писателя И.А. Ильин, - он не проходит в нашем сознании спокойной и чинной процессией, как у Тургенева, и не развертывает свою бережливо найденную мозаику, как у Чехова. В сущности говоря, язык Шмелева прост, он всегда естественно народен, часто простонароден» [2, с. 142-144].
Источниками языка писателя являются классическая литература, библейские тексты, фольклор и живая народная речь. Стихия национального языка претворяется у Шмелева в новую эстетическую реальность. Певучее народное слово, не стесненное никакими рамками, живет на его страницах: здесь и диалекты и просторечие.
«Просторечие, разновидность русского национального языка, носителем которой является необразованное и полуобразованное городское население» [3, с. 107-108]. Роджер Т. Белл определяет просторечия как слова, выражения, формы словообразования, черты произношения, имеющие оттенок упрощения, сниженности, грубости. Этот вариант национального русского языка наиболее своеобразен, поскольку не находит прямых аналогий в других языках. Просторечие отличается стилистической сниженностью и яркой экспрессией, оно сближается с диалектами и разговорным стилем русского литературного языка. От диалектов просторечие отличается тем, что территориально не локализовано, а от разговорной речи своей анормированностью и некодифицированностью. Ф.П. Филин отмечает, что внелитературное просторечие не имеет изоглосс, распространено всюду, его границы и состав исторически изменчивы.
В рассматриваемых произведениях литературная и просторечная лексика слиты в одно целое в силу единства их художественной функции. «Если читатель начнет читать Шмелева... то он скоро заметит за бытовым словесным «простодушием» целую летучую стихию глубокочувствия и глубокомыслия» [4, с. 142-144].
Многообразие и роль просторечий в произведениях данного автора показывает, какой мощной силой обладает каждое русское слово. Среди просторечных лексем, в качестве примера, можно выделить следующие: В «Богомолье»: «- Звонко поедете. - Верно, что зазвониста, суховата. А легкая-то зато кака, горошком так и покатится»; «Домна Панферовна хватает саквояж, кричит Анюте: «Ну, чего рот раззявила. пойдем!»; «Вбей ты им, дуракам, в башку...: вбивал-с, всю глотку оборвал с ними.»; «выпрастывая запутавшийся в вожже хвост»; «.хорошие у нас харчи были.»; «Велел государь маленько пораздаться.»; «Он божится:не может того быть!»; «Да, как это ты давеча?... - посмеивается отец.»; «Кнутьями их, чертей! Такие вот намедни у нас две кипы товару срезали!..»; «Горкин охает: «Не сподобляет Господь, за грех мой!»; «До Братовщины ноне не дойти, в Пушкине заночуем уж»; «У него и пристанем по знакомству, строение у него богатое, Кривую есть где поставить, и от Лавры, недалеко»; «Велел еще - в звонок подайте, не шибко только: не любит сам, чтобы звонили громко»; «- Пили мы надысь в Мытищах у Соломяткина царский квас, каким царя угощали, от старины, хорош квасок!»; «Горкин стонет: - Цирульник. Иван Захарыч. без резу пользовал. пиявки, Домнуш- ка, приставлял.»; «Горкин кричит вдогонку: „Ишь шпареная какая, возу легче!“»; «Вот твой прадедушка и говорит тому: „Дам я тебе на разживу полтысячки, скупай для меня посуду по всем местам, и будем, значит, с тобой в конпании орудовать“».
Мастерство писателя в употреблении просторечной лексики заключается в художественно убедительной замене литературного слова просторечным, находящимся за рамками русского литературного языка. Шмелев умело использует контекст или производные с прозрачной внутренней формой, что позволяет исключить инотолкования и обращение к словарям: «На нем теперь синий казакинчик и новые сапоги, козловые; и на мне все новенькое, - к Преподобному обшмыгой-то не годится»: «обшмыга» - оборванец - см. «обшмыгаться», совер. - обшаркаться, истрепаться (Словарь синонимов русского языка).
То же в «Солнце мертвых»: «И шахер-махер - во имя?»; «- А которые не сдаются... в лесах по горам хоронятся... я знаю»; «Мне, говорит, теперь наплевать на голод, кошками промудрую»: «- А Рыбачиха-то не сдюжила, продали корову-то, Маньку!»; «Ни во что ведь вышло-то все! Насулили-намурили - берись теперь!»; «Продовольственный комиссар наш, на машине ехал... хотел с деньгами на родину тикать»; «Тебе, говорит, сдохнуть давно пора, а ты еще за народным хлебом трафишься!»; «Ротище губастый, мокрый, рожа хрящеватая, и нос... такой-то хрящ, сине-красный!»; «На Волге десятки миллионов с голоду дохнут и трупы пожирают!»; «Да я тебя... гадюка полосучая, сама мотыжкой побью, как пса!»; «Да это еще давеча было, как в город шла»; «Кричал шибко...». «...За канпанию и свалю».
Можно отметить характерное для просторечия значительное число слов, отсутствующих в литературном языке. Как правило, они служат для обозначения обиходно-бытовых действий и реалий. Данные лексемы граничат с разговорной лексикой, а еще чаще с диалектной, поэтому их трудно отнести к чистым просторечиям.
Остроту, лукавство и юмор народного слова подчеркивают «приговорки всякие», фразеологизмы, пословицы и поговорки, многие из которых имеют в своем составе просторечные элементы, например, в «Делов-то пуды, а она - сюды» («Богомолье»); они же усиливают тягостную, давящую атмосферу в «Солнце мертвых»: «Так что не жись, а едрена мать»; «Теперь видим, к чему вся склока. Кому могила, а им светел день. Уйду! На Гирла уйду, ну их к ляду!..».
Фонетические особенности просторечия состоят не в наборе фонем - он, как правило, тот же, что и в литературном языке, а в реализации их в речи: перестановках, замене одной фонемы на другую, пропусках и вставках. Например, в «Богомолье»: «Чай на лужку наладим, на усадьбе, для апекиту... от духу задохнешься!»; «И забыли про нее все: тележка и тележка, а антересу к ней нет, и к чему такая - неизвестно»; «...Как же теперь... дороги- то наши розные?..»; «А с Успенья ночи холодные пойдут, дожжи... уж нескладно итить-то будет, Василь Василич»; «Ну что ты такой настойный, самондравный!»; «...приодели робят, робята наши»; «Станем его дражнить: „Царский золотой пропил, доказал свой аршин!“»; «Так заведено уж, молитвы петь... конпанией, правда?»; «И все считает: «Семь тыщ дерев... да с новой рощи... ну, двадцать тыщ дерев»; «Пока поит Антипушка, мы говорим с Максимычем, Брехунов оправдывается, что они скрозь землю пролезут»; «Горкин смеется: „Глаза-то у те вострые!“»; «- Мы его. Постой, кропивкой. Онюта, да-кося мне кропивку-то!..»; «- Так и человек. Родится дите чистое, хорошее, андельская душка»; «И что это с тобой деется?».- «И горяч ты, Федя, подивился я нонче на тебя - говорит Горкин»; «Вот одна царская генеральша, вроде прынцесса, и поломайся»; «Я в шишнадиатом родился, а у матушки от горячки молоко сгорело»; «Кто-то кладет на Горкина копейку; кто-то советует: - Лик-то, лик-то ему закрыть бы, легше отойдет-то!»; «Баушка, - говорит, - да где мы с тобой, да пойдем, баушка, домой!»; «Я, - говорит, - сыночек, болесть-то твою в карман себе положу и унесу, а ты придешь через годок к нам на своих ноженьках!»
То же в «Солнце мертвых»: «Там крышу починять-лемонтировать, ... у меня глаз привышный, рука леккая, главное дело: хлюгеря самые хвасонистые мог резать... петушков, коников... андела с трубой мог! Мои хлюгера не скрыпят»; «Ну, а теперь никакого порядка, все плетни разворочены, хоть сквозь гуляй»; «...а грек и говорит: «Господин проФесхор, пожалуйте вам!»; «Вот, ТимоФевна, народушко-то наш праведный за труды-то мои как отблагодарил! На пениию-то мою воробьиный мне паек выписал!»; «А хлеб-то нонче... двенадцать тысяч фу-унт!»; «А-ах, вся сила из мене уходит... голова гудет. Брынза опять была, шесь копеек!»; «Хлебушка ... плохо-плохо, а хвунтика два ... должен добыть?»; «Он по-ученому, а я из прахтики!»; «Нашего же брата давют... Рыбаков намедни зарестовали, сапоги поотымали, как у махоньких»; «- Так и надоть, слободу какую взяли!»; «- Прирезать бы да на коклеты!»; «У меня от его... запор навсягды, сказать... вовсе для меня вредная пища, яд!..»; «Какой дурной подшиб палкой - по нонешнему времени... капитал!»; «Пьяными глотками выли «тыриионал»; «Никакой заграницы нету! Одни контрииионеры... мало вам писано? Будя, побаловали»; «- Что, господа енералы.?!»; «Камунист он. Отплотим ему. как он папашу бил!»; «Позвольте вас с праздничком проздравить, наши опять пришли!»; «Так мне благородное обращение пондравилось»; «Заштрахую вас коровкой»; «Я старику давал предустрежение! Пущай моя корова гуляет в ихнем месте»; «Жалуйся на их, на куманистов!»; «В морду ливонвером тычет!»; «А и власти-то никакой, одно хулюганство»; «То девки стрыженые. то мальчишки с этими ... левонверами».
Особый круг просторечной лексики образует на основе народной этимологии словотворчество героев. В повести «Богомолье»: «Рукомесло-то это неприбыльное, на хорошего любителя, кто понимает, чего тут есть, для своей радости-забавы делали, а кто покупать-то станет!»; «- То-то, гляжу, чудной! Спинжак хороший, а в гульчиках и босой. а ноги белы»; «Федя покупает за семитку книжечку в розовой бумажке - «Житие Преподобного Сергия», - будем расчитывать дорогой, чтобы все знать»; «А чистота-то, а ровнота-то какая, а!»; «А потом и обгрязнится, черная станет да вонючая, до смрада»; «А он прямо скипелся, влип в самую долонь, в середку, как в воск, закраишков уж не видно»; «Да подумал - пущай его по народу ходит, верно. зарочный он, не простой. И отдали. Так вот теперь и ходит по народу, нечуемо»; «Вон и еще, гляди, как искровянили-то лошадку оводишки. а она пьет и пьет, не чует!..»; «Воротятся - приналягут, а покуда сбродных попринаймем; на травке поотдохнут - нагонят»; «Какой еще незалад?»; «Говорят - это ничего, в такую жарынь пользительно. лошадка-то больно сытая, - им и сладко»; «С веселым криком бегут труднииы по лугу, как будто в сетке»; «Отец уговаривает: - Чаю-то хоть бы выпил, затошаешь!»: «Ласковый какой, спросил - откулешные вы?».
В «Солнце мертвых» также наблюдается иная, по сравнению с литературным языком, словообразовательная структура слова, тенденция к ее прозрачности: «В этом и жизнь - в убивании!»: «...что они с нами исделают?!»: «Что уж рыбаки наши... вольный прямо народ... а и те заслабли!»: «Барыня уже все распроменяла, вот-вот сама-то завалится»; «Доктор немного странный. Говорят про него - чудашный»: «Какое шнырянье днями!»; «...а у него полюбовница была, секретарша»: «Она партийка... а я, говорит, дура...»: «- а гоняло его штормягами и под Одессу, и под Батум, куда только не гоняло!»: «Мальчушья набежало... живы!»
Рассматривая на русской почве проблему соотношения культуры и языка, можно прямо связать национальные черты русского народа с особенностями русского словообразования: «Русская беседа отличается особым качеством - задушевностью, и поэтому в нее включается... значительный пласт слов-существительных, прилагательных, даже наречий - с уменьшительно-ласкательными суффиксами. Деминутивы - типичная черта русского фольклора, а также художественной литературы, восходящей к фольклору или стилизованной под фольклор» [4, с. 352]. Поэтому, повествуя о словообразовательных просторечных элементах в текстах И.С. Шмелева, трудно пройти мимо такой особенности стиля автора как обилие слов с уменьшительно-ласкательными суффиксами. В ряде ситуаций «в русскоязычном обществе существует восприятие этих форм как просторечных, употребляемых людьми с невысоким уровнем образования, как выражающих психологию зависимости и униженности» [5, с. 241].