Омский государственный педагогический университет
Вещное и анти-вещное в представлениях о прошлом и будущем
Н.Ю. Щелканова
Наряду с другими ценностями вещь играет значительную роль в динамике развития и изменения культуры. Несмотря на очевидную необходимость обладания какими-либо вещами, человеческая история отмечает весьма неоднозначное отношение к ней как таковой и ее взаимоотношениям с человеком.
Для двух хронологических измерений, прошлого и будущего, попытаемся дать примерную оценку отношения с вещью. Здесь прошлое выступает как самостоятельная категория и рассматривается не в рамках исторических эпох, а именно как «прошлое» для любого периода - то, что уже было. Будущее тоже не определено хронологическими рамками и реальными прогнозами, а относится к тому, как оно предощущается в любое время. Такой контекст представлений о прошлом и будущем имманентно присутствует в любой исторической эпохе и у каждого отдельно взятого индивидуума.
Занимаясь повседневными делами, человек нередко занят мыслями о совершенно постороннем, его ум направлен на обдумывание того, что уже случилось, или к мечтам о том, чего еще нет. Обращаясь к прошлому, как к накопленному опыту, или к будущему, как возможности реализации своих целей и чаяний, человек неизменно рассуждает именно о тех вещах и процессах, которые имеют для него наибольшее значение, важность, интерес. Помимо моральных ценностей и духовных констант, осмыслению подлежат и материальные, и тесно-вещные аспекты повседневной жизни.
Понятия благосостояния, благополучия изначально несут в себе положительную оценку материальной устойчивости индивида, его успешности в бытовой и финансовой сфере. Сегодняшнее пожелание «всех благ!» также подразумевает в большой степени блага материального характера. Но это устоявшееся представление, укорененное в языке, выражающее устойчивость и успешность, нередко оттесняется на второй план, даже критикуется авторами самых различных произведений художественной и научной литературы, обобщающей факты обыденного сознания.
В мечтах о будущем, так или иначе, присутствует попытка его увидеть, описать, представить в относительно зримом, осязаемом качестве. Так, представляя новое счастливое будущее, человек не только стремится к чему-то неуловимо прекрасному, но и пытается представить физическую, материальную, вещную природу этого состояния. Например, обладание новым красивым домом, поездка на престижный курорт, покупка автомобиля или хорошо написанной книги, приобретение запланированных вещей, поступление в конкретный вуз.
В представлениях о будущем заметна тенденция видеть его материальную сторону, воплощение в вещах, предметах. Однако подобные устремления не всегда рассматриваются в религии, философии и науке как положительные. Эта неизбежная вещественность в мечтах и планах видится опасной и угрожающей для духовной составляющей человечества. Так, С.Н. Булгаков в книге «Философия хозяйства» пишет: «Человек в хозяйстве побеждает и покоряет природу, но вместе с тем побеждается этой победой и все больше чувствует себя невольником хозяйства. Вырастают крылья, но и тяжелеют оковы. И это противоречие, разъедающее душу человека, заставляет его сосредоточенно задуматься над вопросом о природе хозяйства. Прежние инстинкты и навыки утрачивают свою непосредственность, будят тревогу, порождают рефлексию - словом, развивается своеобразный экономический гамлетизм, и такими экономическими Гамлетами полна наша эпоха» [1, с. 252].
Стремительно прогрессирующая техника является одной из самых заметных составляющих типичных образов желаемого будущего. Оптимистический футурологический настрой связан именно с ней. Мы обычно не ожидаем и не хотим чрезмерных изменений собственного Я, охотно представляем себя более образованными, привлекательными, успешными и т.д., но все это нравится нам при одном существенном условии: если при этом мы не потеряем своего качества, иначе, своего лица. Гегель однажды даже писал об «интенсивной неподатливости личности» [7, с. 118]. Вполне естественно, что желание изменить свое будущее первоначально связано именно с внешними трансформациями, то есть человеку свойственно видеть себя в лучшей материальной среде, что ни в коей мере не должно повлечь изменения личностных качеств или потерю идентичности. Мечтания подобного рода ведут к рождению утопий и иллюзий, т.к. обратного влияния изменившейся среды на человека не учитывается. Далее возникают и анти-вещные представления о будущем.
Потребности человека растут по мере их удовлетворения, заставляя думать о достижении нового, однако сложно представить себе то, чего еще не существует. В восемнадцатом столетии вряд ли кто-то мог мечтать о компьютере, а век назад о мобильном телефоне. Однако мысль человеческая всегда пыталась преодолеть рамки возможного: сказки полны чудесных приспособлений, например, ковров-самолетов, скатертей-самобранок, золотых яблочек, указывающих дорогу. Что же касается улучшения простых бытовых условий, то тут фантазия работала не так ярко, либо уровень развития общества не позволял реализовать желания в должной мере. Пышность крайне редко сочеталась с целесообразностью, а если и сочеталась, то сегодня остается только пожалеть, например, хозяина замка, над обеденным столом которого был растянут роскошный балдахин, отчасти предохранявший от потоков воды, льющихся в дождливую погоду сквозь вечно дырявую крышу. Промышленная революция начинает постепенно заменять роскошь комфортом, который доступен пока далеко не всем, но вносит в жизнь настоящие удобства и изысканность [5, с. 58].
Прошлое тоже видится в событиях и также окружено в памяти предметами. Рассуждения о величии прошлого связаны не только с силой и властью, великими героическими деяниями и крепким духом предков, но и с материальным могуществом или хотя бы достатком. Так, Агамемнон известен как «царь златых Микен». Описания людей, города, кораблей носят отчетливый телесно-вещественный характер. События в античном эпосе передаются в постоянной и непосредственной связи с окружающими вещами. Чем дальше в прошлое, в историю, тем более свойственно современному человеку идеализировать события и творения ушедших эпох. Лучшими временами, пределом жизненной полноты представлялась человеку смутная древность: «золотой век», как говорим мы, вскормленные античностью; «альчеринга», как говорят австралийские аборигены [4, с. 31].
Ностальгия по старине сопровождается и особым отношением к старым вещам. Как справедливо замечает Д.М. Федяев, старые вещи вызывают особое умиление, являясь атрибутами праздника и роскоши. Примером могут быть свечи при романтическом ужине или же простота быта при удалении человека от цивилизации во время специально организованного похода. Понимая технику как нечто, созданное человеком для облегчения своего труда, он обобщает: роли новой и старой техники распределились следующим образом: новая техника (точнее, бывшая новой еще вчера) является элементом повседневности, а старая - одним из атрибутов праздника [5, с. 62]. Существенным дополнением к такому высказыванию является следующая поправка: такое взаимоотношение технических поколений вполне гармонично, если только новая техника не отказывает вдруг и внезапно [5, с. 62]. Ведомство старых вещей четко определено границей утилитарности, для которой они уже не предназначены, поскольку уже не являются для данной среды аутентичными, той границей, за пределами которой вступает в силу необходимость, потребности и ставший привычным уровень комфорта.
Вместе с тем, на первый план в рассмотрении мистического золотого века выступают не богатство и завоевания, а духовная составляющая: сила человеческого духа, мудрость и такие человеческие способности, которые связаны не с приобретением, завоеванием или потреблением вещей, а со способностями человеческой души и ума. Здесь, несмотря на почитание богатства и стремление к нему, уже просматривается конфликт с вещью, противопоставление личности человека и вещи. Например, в античных полисах мыслительная деятельность имела приоритет перед ремесленной, а тем более потребительской, т.к. последняя доступна всем сословиям, пусть и в разной мере. Аристотель считал созерцательную жизнь деятельностью самой лучшей части в нас - деятельностью ума, интеллектуальной интуиции. Раб может вкушать телесные удовольствия так же, как и свободные люди. Однако eudainoia, «счастье», состоит не в удовольствиях, а в деятельностях сообразно добродетели [9, с. 118]. Примитивное потребление не могло составить конкуренцию творческой деятельности свободного человека, и в рассуждениях мыслителей того времени это непременно подчеркивается.
Критика вещи существует, похоже, с момента ее возникновения. Если понимать технику как вещи, сотворенные человеком для своих целей, то справедливым будет высказывание Р.П. Зиферле: «Критика техники оказывается столь же древней, как и сама техника. И действительно, из истории почти всех высоких культур до нас дошли голоса, в которых можно уловить скептическую настроенность по отношению к технике и пользе изобретений, или, по крайней мере, техника рассматривается в демонически-зловещем свете» [2, с. 257].
Христианские мыслители, рассуждая о прошлом, рьяно критикуют языческое идолопоклонство и те человеческие качества, которые позволяют наживать богатства: жадность, алчность, ненасытность. «Легче верблюду пройти через игольное ушко, - говорится в Библии, - чем богачу войти в царствие небесное». Э. Фромм указывает на такие особенности мышления того времени: «…для ранних церковных мыслителей было характерно - хотя и в разной степени - резкое осуждение роскоши и корыстолюбия, презрение к богатству; правда, по мере того как церковь превращалась во все более могущественный институт, эти взгляды становились все менее радикальными» [9, с. 86], а радостью для Нового Завета становится результат отказа от обладания, тогда как печаль сопровождает всякого, кто цепляется за собственность [9, с. 144]. Христианство и его «золотой век» подчеркивают эту героическую независимость от материальных вещей и достатка, способность отдать последнее ради другого, ту силу, с которой человек может служить своей вере, отказываясь от самых насущных потребностей. Все это еще раз демонстрирует, что приоритетной деятельностью являлись духовное служение, мыслительные процессы и труд. Однако уровень потребления всегда оставался показателем уровня жизни: те, кто жил в достатке и занимался более благородными видами деятельности, и потребляли на более приемлемом уровне.
Каков бы он ни был, золотой век… рисуется перед нами как самое очаровательное и мирное состояние, какое только можно себе вообразить. Если верить поэтам, то в этот первый век природы времена года были так умеренны, что людям не нужно было снабжать себя одеждой и жилищами для защиты от зноя и мороза; реки текли вином и молоком, дубы источали мед, и природа сама собой производила самые вкусные яства. Но все это еще не было главным преимуществом счастливого века. Не только природе были чужды бури и грозы, но и человеческому сердцу были незнакомы те более неистовые бури, которые теперь вызывают такие волнения и порождают такие смуты. В то время не слыхали и о скупости, честолюбии, жестокости и эгоизме. Сердечное расположение, сострадание, симпатия - вот единственные движения, с которыми только и был знаком человеческий дух. Даже различие между моим и твоим было чуждо той счастливой расе смертных, а вместе с тем и сами понятия о собственности и обязательстве, справедливости и несправедливости [11, с. 256-266]. И сегодняшний человек, бросая взгляд в прошлое, «видит» его полным материальных признаков и памятных предметов, но ценит вовсе не это, а непосредственно человеческие переживания счастья, радости, вдохновения, любви и т.д.
Так произошло, что в истории вещь и связанные с ней богатство, могущество, возможность потребления стали противопоставляться самым сущностным сферам жизнедеятельности человека:
- труду, производству (сегодня вещь неотделима от представления о ее потреблении, а потребление противопоставлено производству),
- счастью (оно не материально, ни одна вещь не способна дать его, как это часто преподносится в сказках, в рекламе),
- природе (она натуральна, в отличие от вещи, созданной из нее и вторичной),
- творчеству (оно не преследует примитивных ремесленных целей создания комфортных условий жизни; человеческая природа не чужда творческого, а потребление стереотипно),
- свободе (вещи привязывают к себе),
- здоровью (бесконечное стремление к удовлетворению всех желаний делает человека психологически неустойчивым),
- вере (вещь может рассматриваться и вести себя как идол),
- культуре (упадок всякой культуры начинается с особого пристрастия к вещам).
Все названные ценности являются невещественными, представляют собой нечто абстрактное и благородное и характерны для размышлений о прошлом и будущем. вещь осязательный идеальный
Представления о счастье, в широком смысле о поэтизированном золотом веке, зачастую отнесено в прошлое или будущее. Эти две категории в большей мере подвержены осмыслению, чем настоящее. Прошлое уже пережито, опыт уже состоялся, что позволяет переосмыслить его, проанализировать то, что осталось в памяти или в воплощенных вещах. Будущее неизвестно, что заставляет прогнозировать его, предпринимать попытки предопределить его, в противном случае оно полно надежд, мечтаний. Настоящее сложно, оно течет, неся с собой трудности, конфликты, требующие непосредственного решения, а не теоретизирования. А. Шопенгауэр, немало рассуждая о счастье человеческом, замечает: «Жизнь рисуется нам как беспрерывный обман, и в малом, и в великом. Если она дает обещания, она их не сдерживает или сдерживает только для того, чтобы показать, как мало желательно было желанное. Так обманывает нас то надежда, то ее исполнение. Если жизнь что-нибудь дает, то лишь для того, чтобы отнять. Очарование дали показывает нам райские красоты, но они исчезают, подобно оптической иллюзии, когда мы поддаемся их соблазну. Счастье, таким образом, всегда лежит в будущем или же в прошлом, а настоящее подобно маленькому темному облаку, которое ветер гонит над озаренной солнцем равниной: перед ним и за ним все светло, только оно само постоянно отбрасывает от себя тень. Настоящее поэтому никогда не удовлетворяет нас, а будущее ненадежно, прошедшее невозвратно. Жизнь с ее ежечасными, ежедневными, еженедельными и ежегодными, маленькими, большими невзгодами, с ее обманутыми надеждами, с ее неудачами и разочарованиями - эта жизнь носит на себе такой явный отпечаток неминуемого страдания, что трудно понять, как можно этого не видеть, как можно поверить, будто жизнь существует для того, чтобы с благодарностью наслаждаться ею, как можно поверить, будто человек существует для того, чтобы быть счастливым» [10, с. 63-64].