Более точной представляется оценка деятельности Призренской лиги, данная Н. Д. Смирновой, которая понимала роль Лиги более широко, нежели простое противодействие реализации решений Берлинского конгресса 1878 года. Сходной точки зрения придерживается и другой российский албанист - Г. Л. Арш, оценивающий решения Албанской лиги Призрена как “первую в истории албанского национально-освободительного движения развернутую программу политической автономии Албании”. Аналогичную оценку дала принятой программе и российская газета “Голос”, подчеркнувшая, что Албанская лига “приняла в последнее время характер национальный, имеющий целью домогаться образования автономного Албанского княжества, которое бы находилось только под верховной властью султана”.
Ведущие албанские историки (в частности, К. Фрашери) предпочитают трактовать одно из ключевых требований Призренской лиги - о создании общего вилайета для албанцев - как исходившее из сохранения Европейской Турции и потому носившее не великоалбанский, а “протурецкий” характер. Однако многие турецкие исследователи подчеркивают, что цели и деятельность Призренской лиги изначально “находились в противоречии с интересами и самим существованием Османской империи”.
Разгром турецким правительством Призренской лиги ознаменовал начало нового этапа в истории албанского национального движения, которое отныне было тесно связано с Косово. Как подчеркивает Фрашери, “Албанская лига Призрена в качестве патриотической организации, действовавшей в условиях Восточного кризиса в 1870-е годы, идентифицировала себя в качестве национального албанского движения”, в связи с чем ее деятельность “развивалась в рамках политической, общественной и культурной триады”.
На рубеже XIX-XX вв. происходит новый подъем албанского освободительного движения, лидеры которого считали необходимым распространить его на все вилайеты Османской империи, где проживали албанцы. В январе 1899 г. в косовском городе Печ одним из активистов Призренской лиги Хаджи Зекой была создана новая, Печская лига. Ее деятельность вскоре также приобрела политический характер под лозунгом предоставления автономии албанонаселенным районам Балкан.
К этому же времени относится новое обострение сербо-албанских отношений, причину которого власти Сербии не без оснований усматривали в реализации албанскими лидерами плана по насильственной албанизации тех или иных районов Балканского полуострова. Как сообщал в мае 1898 г. в турецкий МИД посланник Сербии в Константинополе Стоян Новакович, “в течение последних четырех лет Королевское правительство было вынуждено неоднократно обращать внимание Царского правительства на беспорядки и невероятные и бесчисленные акты насилия, которые непрерывно осуществляет непокорное и недисциплинированное албанское население как на сербско-турецкой границе, так и в пограничных санджаках. Эти преступления и нападения, - подчеркивал дипломат, - направлены исключительно против христианского населения сербской народности, и складывается впечатление, что их цель - очистить от него эти области”28. Аналогичные данные приводит в своем донесении из Ниша от апреля 1903 г. статский советник Чахотин, обвинявший турецкие власти в потворстве действиям албанцев. По его словам, “последствием албанских притеснений (в отношении сербов - П. И.), подстрекаемых нередко самими турецкими властями, во имя мусульманской государственной идеи, явились и частые, и нередко массовые выселения сербов, которые продолжаются и доселе.
В 1908 - 1910 гг. албанонаселенные районы Османской империи стали ареной все более массовых вооруженных выступлений, которые в 1911 г. переросли в крупное антитурецкое восстание. 23 июня 1911 г. в Подгорице членами местного Албанского комитета был подготовлен меморандум, получивший название “Красная книга”. Он стал первой целостной программой борьбы за широкую территориально-административную и экономическую автономию албанских земель и был доведен до сведения как турецкого руководства, так и правительств ведущих европейских держав. В меморандуме, подписанном руководителями революционного комитета Влёры и направленном во внешнеполитические службы Англии, Франции и России, а также в ряд европейских средств массовой информации, содержался призыв к турецким властям в кратчайшие сроки удовлетворить требования албанцев. В противном случае, указывали авторы документа, “мы предпочли бы скорее умереть в борьбе за защиту нашего достоинства и репутации, чем вести жизнь, пригодную лишь для животных”.
В июле 1912 г. специальный корреспондент санкт-петербургской газеты “Речь” В. Викторов посетил штаб-квартиру одного из руководителей очередного албанского восстания Риза-бея, с которым имел беседу в присутствии других албанских лидеров, в частности, Байрам Цурри и Асан-бея. Риза-бей заявил ему буквально следующее: “Мы боремся за то, чтобы великий албанский народ получил принадлежащие ему права”. “Наша теперешняя борьба - это только первый этап. Мы требуем особых прав для четырех вилайетов: Шкодринского, Янинского, Битольского и Косовского. Что касается пятого - Салоникского, то мы еще не пришли к определенным выводам. В этом вилайете тоже живут албанцы. В этой борьбе весь албанский народ с нами”.
Российские дипломатические представители на Балканах подтверждали рост влияния албанского фактора и предупреждали об угрозе, которую он несет. Как сообщал в 1912 г. в Санкт-Петербург российский консул во Влере A.M. Петряев, “албанский народ, никогда не игравший политической роли, под турецким господством приобретает такую силу, что выходит из своей области, расширяя свои границы, поглощает другую народность, за которую стоит славное историческое прошлое”.
Однако справедливым является и то, что именно с конца XIX - начала XX в. албанонаселенные области Балкан становятся объектом территориальных притязаний соседних государств, стремившихся вовлечь албанское национальное движение в орбиту собственных геополитических комбинаций - подчас весьма далеких от исторической правды и здравого смысла. Эти аспекты албанской проблемы находились в поле зрения российских дипломатов. Стремление включить албанонаселенные районы Балкан в состав Черногории занимало едва ли не весь период царствования последнего черногорского короля Николы. Об этом сообщал еще министр-резидент российской дипломатической миссии в Цетинье К. А. Губастов. В служебной записке, направленной в июне 1900 г. тогдашнему министру иностранных дел России М. Н. Муравьеву, сообщалось, что “Черногория, несмотря на скудость своих доходов, содержит 11 школ в Албании и в Старой Сербии, тратя на них 3500 гульденов ежегодно”. Одной из причин враждебного отношения черногорского руководства к Австро-Венгрии, по словам российского дипломата, являлось ее намерение “пробраться через земли Старой Сербии к Салоникам и захватить, если будет возможно, все побережье Адриатического моря в том числе занять Албанию.
Что касается албанских лидеров, то они не намерены “отказываться ни от австрийских пособий, ни от черногорских бакшишей”.
“Князь Николай, - писал Губастов, - полагает, что его дом имеет больше праав считать себя преемником Неманей, чем Обреновичи, и потому города Призрен, Ипек (Печ - П. И.) и Дьяково (Джяковица - П. И.), игравшие когда-то значительную роль в сербской истории, должны достаться Петровичам. Он высказывает эти претензии в поэтических своих произведениях и заявил также королю Александру в одной из интимных с ним бесед в Цетинье в 1897 г., в котором они намеревались наметить будущий раздел Старой Сербии. Возбудившийся спор за будущее обладание Призреном прекратил дальнейшие переговоры”.
Вряд ли будет преувеличением заявить, что так называемые сербское и албанское направления во внешней политике короля Николы не только тесно переплетались, но и взаимно дополняли друг друга. Присоединение к Черногории албанонаселенных земель призвано было стать, если не дополнением, то по крайней мере компенсацией его претензий на сербский трон. Несмотря на то, что последние по-прежнему господствовали в умах короля и его приближенных, следует признать несколько категоричными выводы черногорского исследователя Новицы Ракочевича о том, что с вошествием на сербский престол Петра Карагеоргиевича были навсегда похоронены надежды черногорского князя (с 1910 г. - короля - П. И.) Николы, что объединение сербского народа будет осуществлено под его династией. В известной мере такие надежды существовали и в самом черногорском народе. Они были обусловлены тем, что король Александр Обренович был непопулярен ни в Сербии, ни в сербском народе в целом. В Черногории на рубеже XX в. существовала уверенность в том, что “освобождение той части сербского народа, которая оставалась в составе Турецкой империи, а также объединение Черногории и Сербии, то есть всего сербского народа, должна осуществить черногорская династия Петровичей-Негошей, как наиболее древняя и имеющая большие заслуги перед сербами”. Рассматривая конкретные вопросы, касающиеся развития взаимоотношений между двумя государствами, нельзя не обратить внимание на то, что помимо смены династий в Сербии определяющее влияние на этот процесс оказали Балканские войны. С одной стороны, была установлена общая сербо-черногорская граница, а с другой, в ходе военных действий проявились определенные слабости практически во всех областях государственной и общественной жизни Черногории. Это в свою очередь продемонстрировало то, что Черногория не могла успешно развиваться в качестве современного государства без урегулирования своих отношений с Сербией. Произошедшие всеобъемлющие изменения обеспечивали Черногории устойчивую опору в лице Сербии.
У Сербии были аналогичные планы использования албанского фактора в интересах обеспечения поддержки - хотя бы на уровне нейтралитета албанцев - в период антитурецких акций Балканского союза и выхода к Адриатическому морю через земли, которые населяли албанцы. В этих целях активно использовался аргумент о сербских корнях значительной част албанского этноса. Впервые эта тема была сформулирована сербским премьером Николой Пашичем в ноябре 1912 г. в самый разгар первой Балканской войны. Принимая австрийского полсанника в Белграде Угрона, Пашич обсудил с ним вопрос о том, каким именно образом Сербия собирается добиваться жизненно необходимого ей беспрепятственного выхода к Адриатическому морю. Пашич без обиняков заявил, что без этого страна обречена на неизбежную гибель, и потому это является основной целью настоящей войны, столь же важной, как и “освобождение своих братьев” в Османской империи. На это его собеседник заметил, что “сербам незачем идти в чужую землю”, у них будет теперь свободный выход по Вардару к Эгейскому морю, а также “имеются пути чрез славянские земли к Спалато и Метковичу или, наконец, по союзной территории к черногорским портам”. В ответ Пашич заявил Угрону, что Сербия стремится к экономической независимости, которую нельзя будет обеспечить выходом к морю ни через принадлежащие Австрии Боснию и Герцеговину, ни через черногорскую территорию. Путь к Эгейскому морю слишком далек и представляет собой область притязания других союзников. Естественно поэтому то, что Сербия направила взоры свои к Адриатическому морю, где располагаются далеко не чуждые ей земли, “искони принадлежавшие Сербскому государству, населенные албанцами, которые по крови те же сербы и могут, конечно, рассчитывать на всемерную защиту Сербии”.
Более подробные сведения на этот счет содержались в справке, подготовленной в это же время российским дипломатом A.M. Петряевым, одним из ведущих отечественных специалистов по албанским делам и будущим делегатом от России в Международной контрольной комиссии в Албании. В документе, в частности, говорилось, что еще с XVII-XVIII вв., в условиях османского ига, “оставленные славянами места тотчас заселялись магометанами, главным образом албанцами. Таким образом, Турция очищалась от непримиримого славянского элемента, а албанцы за его счет расширяли область своего населения. Тогда сербы подвергались двойному насилию: со стороны турецких правителей и от поселившихся албанцев. Вследствие этого многие выселялись в разные места”.
Неудивительно, что теория о сербских корнях преобладающей части косовско-албанского этноса до сих пор остается в центре внимания не только научных, но и общественно-политических дискуссий как в самом Косово, так и за его пределами. Смысл данной гипотезы несколько иронично охарактеризовал Н. Малькольм, являющийся убежденным противником данной теории. Признавая, что определенная часть славян пережила албанизацию, он тем не менее не считает этот процесс всеобщим и преобладающим. Он, в частности, заявляет: “Приверженцы данной теории пытаются утверждать, что человек, говорящий по-албански, рожденный от албаноязычных родителей и идентифицирующий себя как албанца или албанку, на самом деле не является таковым, поскольку его предок в XVIII столетии мог являться сербом”.
Состоявшееся 28 ноября 1912 г. во Влёре Всеалбанское национальное собрание стало важной вехой не только в истории албанского национального движения, но и в эволюции великоалбанской идеи. Принятый собранием акт о провозглашении независимости Албании готовился с участием представителей целого ряда великих держав. В частности, глава первого албанского правительства Исмаил Кемали побывал с этой целью в Вене, где обсудил свои планы, связанные с провозглашением независимого Албанского государства, а через местную прессу сообщил о границах этого государства, включавшего в себя кроме собственно Албании еще и Битоли, Янину, Скопье, Приштину и Призрен. Несмотря на то, что состоявшееся в декабре 1912 г. в Лондоне совещание послов великих держав не признало принятые во Влёре решения и постановило передать многие территории, на которые претендовали лидеры албанского движения, соседним балканским странам, это не умаляет их значения для дальнейшего развития албанского национального движения. Что касается позиции великих держав, от которых напрямую зависели вопросы балканского разграничения в целом, то в этой связи можно согласиться с Г.Л. Аршем, подчеркивавшим, что “было бы неправильно… оценивать позицию указанных держав как “проалбанскую” или “антиалбанскую”: они руководствовались исключительно собственными империалистическими интересами”. В итоге напряженных дискуссий, которые один из участников лондонского совещания австрийский дипломат М. Менсдорф сравнил с “покупкой ковра на стамбульском базаре”, были без точной фиксации определены границы албанского государства. В его состав вошли территории с общим населением примерно 850 тыс. человек, при этом большая часть современного Косово оказалась в границах Сербии и Черногории. По оценке британского исследователя Роберта Элзи, признав суверенитет Сербии над Косово, великие державы “оставили за пределами собственно Албании” 40% населения, что, по его словам, “стало трагической ошибкой, преследовавшей Балканы вплоть до конца двадцатого столетия”.