Но особенность этих примеров в том, что практически у всех существует общий механизм преодоления своей социальной фатальности, той обреченности на маргинальность, которая фиксируется так ярко в произведениях самих «бёров» и приводит большинство из них к ощущению своей ничейности, ненужности ни родному Востоку, ни Западу, принявшему их в свое лоно или просто ставшему землей их рождения, их воспитания и образования (Прожогина 2005: 100-137). При этом опыт их индивидуального столкновения с французским гостеприимством, собственный культурный опыт и семейные истории могут быть очень разными. Запуск этого механизма полностью зависит, как показано на всех примерах в книге «Сливки бёров», от случайной, но как бы и неизбежной и даже закономерной, однако всегда такой своевременной встречи с каким-нибудь добрым или мудрым французом и/или француженкой: Учителем жизни, духовным наставником, проводником в Настоящую Жизнь. Она избавляет человека от судьбы, на которую обречено или даже самоориентировано значительное большинство детей иммигрантов: на неоконченное школьное образование, поиски временной и непрестижной работы, случайные заработки и вечную жизнь на рабочих окраинах. Об особой роли этих проводников, французов, интегрирующих иммигрантов в жизнь своего социума, выводящих «бёров» из мрачного туннеля их неприглядной жизни, Филипп Бернар пишет так: «Насколько растет тенденция “анклавизации” исторической памяти, разделения ее на истории своего и чужого народов, настолько возрастает и трудность вписывания своей собственной истории в историю того общества, в котором проходит жизнь, отягощенная материальным и социальным неравенством, осложненным и неравенством проживания иммигрантов и других жителей в больших городах, где существуют особые иммигрантские зоны или “гетто”. Трагические особенности франко-алжирской истории и истории деколонизации Алжира связаны, возможно, и с особенностями современной специфики французской жизни: с насилием, совершаемым жителями городских окраин, которое, в отличие, к примеру, от англосаксонских волнений, где задействованы противостоящие конфессиональные “общины”, принимает характер противостояния детей иммигрантов самой Власти, мощи самого Государства <...>
Примеры успешной интеграции иммигрантов свидетельствуют о том, что им удалось установить связи с другой средой, с другими кварталами, где обитают другие люди, с другим образом мыслей, с другой “музыкой”... Короче, наши иммигранты вышли из своей среды, чтоб “выйти из самих себя”, своей обреченности на “замкнутость” на своем “иммигрантстве”, вышли, чтобы “осмотреться вокруг”, посмотреть, как они впишутся в другой мир, и как он сам примет их... И практически все они фиксируют тот момент или период своей жизни, когда произошел этот переход на другую сторону, в другую жизнь, где они обрели удачу или успех. И тогда они поверили в самих себя, а этой веры им раньше не хватало, и увидели вдруг, что “внешний мир”, мир французов, “настоящих”, может не только интересоваться ими, но и понимать их и даже нуждаться в них» (Bernard 2004: 330, 331).
Но, может быть, все-таки прав алжирец по происхождению, а сегодня известный во Франции социолог и писатель-«бёр» Азуз Бегаг (Прожогина 2006), являющий яркий пример успеха, что это во многом идеальные образы как французов, так и магрибинцев: они скорее могут скрыть «реальный лес» арабов, живущих во Франции и претерпевающих «интеграцию». Интересно отметить смысл этого термина: во время Алжирской войны (1954-1962 годов) он означал идею полного присоединения к Франции трех алжирских департаментов (с главными городами: Алжир, Оран, Константина), называемых тогда «французским Алжиром». Быть может, поэтому данное слово для многих алжирцев «органически» неприемлемо.
Да и сам автор книги «Сливки бёров» отмечает, что иммигранты, видимые здесь повсюду, бедны и создают массу проблем, понижая уровень успеваемости в школах, переполняя тюрьмы, взрывая предместья, поджигая автомобили и подкладывая повсюду свои «исламистские бомбы» (Bernard 2004: 133); что страна, которая приютила эмигрантов из Северной Африки, «не так-то просто им достается» (почти 70 % французов считают, что в их стране слишком много арабов); что никто из французов уже практически не вспоминает о выходцах из итальянской, португальской, славянской и другой эмиграции, но говорит лишь о «черных» или «арабах», главном объекте процветающей во Франции ксенофобии и источнике приступов французского шовинизма; что ни для одного из вторых поколений выходцев из иммигрантской среды у французов нет кличек, подобных той, которая изобретена здесь для французских арабов.
Однако именно они скреплены с Францией действительно особыми узами, видимо, весьма уязвляющими французов не только сегодняшним общим местом их совместного пребывания, землей, на которой этнические арабы и берберы родились, как и сами французы, но и исторической памятью о магрибинской земле, где прожило свою жизнь не одно поколение французов и где колониализм стал причиной не избывающего и по сей день исхода во Францию людей, в душе которых взошли семена новой Веры в саму возможность осуществления идеалов Свободы, Равенства и Братства хотя бы на родине этого лозунга: на африканском берегу они не сбылись и после Независимости. Всходов этих семян там, во-первых, мало кто ожидал, а во-вторых, эти всходы были быстро затоптаны внутренними конфликтами, гражданской войной, борьбой всяческих политических кланов за власть, причем в ее авторитарной окраске, неумелой экономической политикой, породившей сверхприбыли нуворишей, сверхнищету народных масс и - как следствие - нашествие исламизма. Все это и гонит людей «за море». Да и исход многих тысяч французов после независимости Алжира, Марокко и Туниса с почти ставшей им родной земли Северной Африки по сей день не забыт бывшими pieds-noirs. Новая волна именно эмигрантской литературы (весьма обширной и сегодня) - свидетельство этого процесса, хотя сами писатели - скорее представители политической эмиграции. Однако именно они, как и всегда в Магрибе, становятся «хроникерами» современности, почти документально фиксируя происходящие в их странах события. И новый роман марокканца Т. Бенджеллуна с характерным названием «Только бы уехать» - подтверждение общих для сегодняшнего Магриба тенденций, в которых сконцентрировано недовольство огромного большинства «простого народа» (Ben Jelloun 2006).
Что же это, замкнутый круг извечной обреченности магрибинцев на поиски земли обетованной? Ведь прорыв за пределы этого круга пока еще не реализован даже там, где вроде бы давно уже свершилось торжество Разума и повергнут символ человеческого Угнетения и Рабства - Бастилия.
Будущее не просто стучится в двери, оно уже здесь: уже родилось и существует целое поколение бикультурных французов, исповедующих ислам. Среди них немало и этнических французов. Но главным образом это «бёры», которые при всем своем западном происхождении и так или иначе полученном образовании остаются выходцами из восточных семей, в той или иной мере являясь носителями культуры и религии своих родителей. А это значит, что во французском социуме сосуществуют разные традиции.
Учась жить в постколониальную эпоху вместе с североафриканцами на одной земле, Франция мучительно, постепенно освобождается от сознания абсолютной доминантности своей культуры и своей цивилизации, так или иначе впуская в недра сокровищ своего Духа литературу, музыку, театр и кино североафриканцев, порой ничуть не гнушаясь избирать их бессмертными членами своей знаменитой Академии1, давать им самые престижные литературные премии (Гонкуровскую, к примеру, как в случае с марокканцем Тахаром Бенджеллуном), отмечать их творчество призами и наградами на самых элитарных своих фестивалях искусств. Это свидетельствует о понимании того, что данные, пусть пока редкие, исключения для всей огромной массы живущих в стране североафриканцев могут стать реальным источником обновления и обогащения современной культуры Франции.
Но есть значительная масса современных французов, сторонников правой части политического спектра со своей партией, основателем которой был Ж.-М. Ле Пен, которые утверждают обратное: Франция теряет себя, свою культуру, свое лицо, свою цивилизацию под натиском «Евроарабии». Об утрачиваемой или даже уже сломанной идентичности французов написана знаменитая книга И. Риуфоля (Rioufol 2007), где зафиксировано полярно противоположное мироощущение тех французов, которые опасаются не столько мультикультурализма, реальной полиэтничности и угрозы поликонфессионализма во Франции, сколько утраты «французскости».
В оригинальном названии книги известного французского журналиста, политического обозревателя газеты «Фигаро», подлежащее звучит именно как «перелом» (fracture), т. е. идентификационный слом, личностная психологическая травма, приводящая к утрате целостности своего «я», к обезличенности, потере собственного достоинства и адекватности самоощущения в окружающем мире. Но речь в книге идет не об отдельном человеке, а о целой нации, ее самоидентификационных атрибутах, которые постепенно ломаются и наконец исчезают под воздействием условий ее нынешнего существования в пространстве исторически сложившейся территории, теперь уже этнически неоднородной, культурно разнообразной, не единой конфессионально.
Перелом - не переход. Он всегда болезнен, особенно тогда, когда ты, коренной француз, вдруг становишься обыкновенным «туземцем», «аборигеном» в сознании тех, кто обосновался на твоей родной земле с огромным желанием жить на ней и, по возможности, работать и даже (если удалось родиться на ней во втором и последующих поколениях пришельцев, по праву почвы) называться французом. Для них, французских арабов, берберов, вьетнамцев, китайцев и др., уже не имеет значения, где твои этнические корни, хотя они порой и «болят», особенно при встрече с многочисленными проблемами интеграции в новую почву. Главное - это пьянящее чувство некоей глобальной ассимиляции, когда вроде бы все равны в этом быстро меняющемся мире, где миграционные процессы, взаимопроникновение народов, рас, цивилизаций, смешение всего и вся так же естественно и непредсказуемо, как смена вечно угрожающих земной погоде каких-то атмосферных вихрей.
Но, напоминает автор, помимо географии, экономики, технологического и информационного прогресса есть еще и история каждого народа. Его историческая память. Его культурная идентичность. Его «национальное самосознание». Его чувство вины, но и чувство собственного достоинства, самосознания своей роли в истории мировой цивилизации. Уязвимость этих национально-идентификационных атрибутов безусловна, как неоспоримы и те межцивилизационные обретения, которыми человечество может по праву гордиться, как и благоприобретенной правом почвы возможностью жить под сенью великого лозунга французской революции «Свобода, Равенство, Братство».
Автор книги пытается разобраться в симптомах недовольства того общества, которое оказалось принимающим для нескольких поколений магрибинцев. И если рождение новых идентичностей в среде иммигрантов Франции - факт в известной мере неизбежный и даже позитивный, то насколько естественен или, напротив, противоестественен и опасен процесс идентификационной редукции, сломленности или культурно-исторической и психологической подавленности коренных французов, да и всех европейцев (ведь и в других странах Европы - Англии, Германии, Испании, Италии - уже происходят подобные процессы)? И что надо делать, чтобы сохранить дух нации как дух Просвещения, где корень - свет, цементирующий основы мироустройства, привлекающего к себе все более и более мощные потоки мигрантов?
«Главное, - пишет автор, - уважать то мироустройство, которое ты выбрал для жизни своей и своей семьи… Страна, которая предлагает тебе лучшее2, нуждается в уважении и участии, в приумножении ее богатства и благосостояния. Никто не должен становиться французом, если не хочет… И во Франции право почвы сегодня ставит под сомнение качество этой французской идентичности, когда, особенно в последнее время, бывшая метрополия не может сдержать поток иммигрантов.
Франция должна позаботиться лишь о том, чтобы не нарушались ее экономические интересы, и они должны будут в первую очередь соблюдаться в отношении своих собственных сограждан, как это делается во всех странах мира. Современный консерватизм мало-помалу овладевает сознанием французов. Теперь уже не так стыдно, даже в университетской среде, называть себя правыми. Сигналы тревоги вспыхивают повсюду. Но они свидетельствуют о том, что долгое время деморализованный народ постепенно просыпается, французская нация, почти находившаяся на грани самоубийства, сосредотачивается. Она еще может быть спасена. Для этого нужно немногое: просто стать французами» (Rioufol 2007: 137-138).
В обществе, которое широко распахнуло двери «другому», где перемешаны разные народы, эта вспышка чувства национальной гордости, звучащая в заключительных словах книги, не удивительна. И дело здесь не в консерватизме или в шовинизме: человеку нельзя жить без ощущения своей земли под ногами. Боль отрезанных корней - и в настроениях иммигрантов, в обретаемых ими новых идентичностях. Боль испытываемого неуважения к своему прошлому, к корням своей цивилизации - в сломанной идентичности принимающего эмигрантов общества. Боль неуважения к другому, его религии, его происхождению, восприятие его второсортным гражданином Французской республики - в «разбитых», «отстраненных», «изгнанных», «распятых» (это все определения магрибинцев) идентичностях франко-арабов. И с той и с другой стороны - сигналы болезней, сигналы тревоги глобализирующегося мира. Прислушаемся к ним и мы. А может быть, и извлечем опыт. Ведь История, как писал В. Ключевский, ничему не учит, она просто наказывает за невыученный урок.
Литература
1. Антология берберской литературы (кабилы): в 4 ч. / сост., отв. ред. С. В. Прожогина. Т. I. М.: ИВ РАН, 2001.
2. Крылова, Н. П., Прожогина, С. В. 2002. Смешанные браки. Опыт межцивилизационных отношений. М.: Ин-т Африки РАН.
3. Полиэтнические общества: проблемы культурных различий: сб. ст: в 2 ч. М.: ИВ РАН, 2004.
4. Прожогина, С. В. 1998. Между мистралем и сирокко (Литература магрибинской диаспоры в конце XX века). М.: Вост. лит-ра РАН.
5. 1999. Mal de soi или кризис самоидентификации в пространстве Востока и Запада. В: Шукуров, Р. М. (ред.), Чужое: опыты преодоления. М.: Алетейа, с. 313-343.
6. 2001а. Иммигрантские истории. М.: ИВ РАН.
7. 2001б. От Сахары до Сены (Литературное пространство франкоязычных магрибинцев в XX веке). М.: Вост. лит-ра РАН.
8. 2003. Восток на Западе (Иммигрантские истории - II). М.: ИВ РАН.