В полном объеме это предмет специального исследования, сопряженного как с этносоциологией и этнопсихологией, так и с проблемами экзистенции традиций и инноваций, сосуществования остаточного традиционализма с модернизацией жизни. Поэтому я остановлюсь только на основных факторах, которые определяют условия существования магрибинских иммигрантов в рамках республиканского и преимущественно светского общества, хотя и издавна христиански ориентированного, имеющего весомый католический субстрат, всегда уживавшийся здесь с иудейской общиной. Для мусульман, которыми являются par exellence магрибинцы, это имеет большое значение, ибо, согласно Корану, они должны воспринимать окружающих не как «врагов», «многобожников», «язычников», но как людей, хотя и не «правоверных», однако являющихся «людьми Писания».
Именно этот аспект существования иммигрантов в рамках «другого» общества зачастую включает механизм самосохранения, который начинает работать в той системе ценностей, которая связана и с собственной конфессией, и с прошлым, т. е. с жизнью их предков в естественной, природной и этнической среде, с жизнью старшего поколения, оставшегося за морем, в Северной Африке.
Надо отметить, конечно, что ценности прошлого, продолжая оставаться духовно значимыми и функциональными в современной жизни североафриканцев в Европе, не всегда принимают действительно традиционные формы. Нередко они проявляют себя и в латентном, и в гипертрофированном виде. Приспосабливая современный окружающий мир к себе и себя к нему, традиционная идеология, конфессиональные требования, обычаи, нравы, привычки старого патриархального мира оказываются в состоянии либо ущемленности, дискриминационной подавленности со стороны принимающего общества, либо агрессивной напряженности, входя в конфликт как с этим изначально чужим миром, так и с миром своих собственных детей, родившихся или выросших в условиях Запада. иммигрант конфликт самоидентификация
Мир отцов, родной по крови, порой оказывается чуждым их детям по духу именно тогда, когда традиционные представления о человеческих взаимоотношениях неадекватны (или не вполне соответствуют) существующим вокруг. И чаще всего это касается проблемы взаимоотношения полов, которые в традиционном для магрибинцев миропредставлении, основанном как на своих локальных доисламских, так и на исламских воззрениях, опираются на концепт чести как «опорный столб» североафриканского социума, будь он берберским или арабским.
У всех берберов (кабилов Алжира, жителей марокканского Рифа или юга Магриба в целом), еще до прихода сюда арабов и распространения в Северной Африке маликитского толка исламского права, уже бытовал в племенах целый комплекс представлений и ценностных категорий, породивший определенные черты их культуры, управлявший действиями и отдельных людей, и групп, которые совершали набеги, кровную месть, вели войны, «обменивались силой» прежде всего во имя Чести, понимаемой как осуществление авторитарного господства мужчины над сферой запретного. Этой сфере подлежали именно два основных элемента жизни: земля и женщина (Антология… 2001). И если совершалась трансгрессия этой сферы, то ответной реакцией становилась защита чести (личности, рода, племени, этнической группы и т. д.) для восстановления нарушенного равновесия жизни.
Если обратиться только к Новому и Новейшему времени, то возможность защиты земли (осуществляемой ранее под предводительством столпа патриархальности, старейшины, вождя рода, племени, семьи, этнической группы и т. п.) и контроля над ней была утрачена уже при колониализме. Но и отвоеванные в антиколониальной войне в национальном масштабе эти понятия оказались практически ненужными в постколониальных условиях, при начавшейся уже в XX веке массовой эмиграции и исходе населения из сельской местности в постколониальное время, в период новой экономической разрухи и политической нестабильности.
Но второй структурообразующий элемент сферы запретного для трансгрессии, нарушающей устои патриархальной жизни, - женщина - оказался прочно закрепленным в традиционном сознании, оснащенном религиозным знанием, системой его представлений о женщине, его законами, касающимися жизни семьи и брачных отношений в целом. Последние включают в себя все, от условий заключения брака до условий его расторжения и дальнейшего содержания бывших жен, вдов и детей, оставшихся на их попечении. Коран и фикх (мусульманское право) оказались исключительно внимательными именно к статусу женщины (Dйro 1999). Ho и до исламских напластований на магрибинский концепт чести система представлений о принадлежности женщины к сфере запретного для трансгрессии «чужого» была исключительно прочной в сообществах людей, связанных патрилинейными узами, придерживающихся понятий о превосходстве, а потому и необходимости власти мужчин. Однако впоследствии закрепленное и в Коране («...И здесь для женщин справедливы те права, что и права над ними у мужчин, но у мужей сих прав на степень больше» [Коран II, 228; пер. В. Пороховой]) мужское превосходство настолько тесно связано с положением женщины, находящейся в доме (семье), настолько прочно закреплено нормативностью отношений к ней и с ней, что почти неотделимо и от самого существования женщины и того абсолютного авторитета, которым в Магрибе в повседневном быту пользуется Мать. Особенно в жизни горных племен, и земледельцев, и кочевников Она - «хранительница очага», Она же - и женщина-воительница старинных преданий, защитница рода в то время, когда достойные Чести мужчины сражаются вдалеке от дома (пример - широко бытующая в Магрибе легенда о берберской царице Кахине) (Kateb 2004).
Быть человеком чести - это прежде всего в традиционных магрибинских понятиях быть женатым, т. е. иметь жену, которая должна быть хранима от посторонних взглядов и поведение которой должно быть предметом особого внимания: оно не может быть позорным или скандальным. Берберы Марокко, к примеру, уверены, что женщина обладает разумом и страстями наравне с мужчинами, но при этом слаба и не может совладать с желаниями, свойственными ее полу. Поэтому мужчины, прежде всего ее отец и муж, должны контролировать ее поведение, что возможно благодаря той власти, которую они над ней имеют. Муж имеет и всю полноту власти над детьми, которых ему родила его жена. А эти дети должны проявлять по отношению к Отцу вплоть до самой его смерти уважение и послушание. Именно он является главой семьи (хотя мать - полноправная хозяйка дома); все принимаемые в семье решения должны выглядеть так, как будто они исходят только от мужчины (Gelar 2003).
Мужчина, не достигший звания человека чести, не несет ответственности перед лицом общественного мнения и, соответственно, не может защищать групповые интересы. Только главы семейств могут владеть землей и выступать на общинных собраниях, высказывая свою личную точку зрения, и защищать честь своего рода, клана, племени, его территорию. Поэтому традиционно личная и коллективная честь тесно взаимосвязаны и взаимозависимы. Честь и в современную эпоху остается «опорным столбом» существования магрибинца, предполагается, что люди чести, постоянно находясь под пристальным взором окружающих, не страшатся вступить с ними в противостояние, защищая свое достоинство (Jamous 1981). Причем месть должна подтверждать именно способность человека чести отстоять свою значимость, несмотря на кажущуюся парадоксальность концепта чести, предполагающего не только подтверждение своей мужской власти над сферой запретного, но и нарушение этой же сферы путем вызова, вторжения в жизнь другого.
Естественно, что институт брака в системе чести имеет огромное значение, и не случайно ему уделено столь пристальное внимание и в исламских предписаниях (Коран II, 221-241; Коран IV, 128-130). Но не случайно и то, что мнение будущих супругов не принимается во внимание (т. е. хотят ли они стать мужем и женой) и все решает воля родителей (отцов семейств). Жених и невеста могут и не знать друг друга, но должны покориться и подчиниться без возражений, ибо только отцы (или их полноправные и полноценные представители или опекуны детей) могут знать, соблюдены ли законы чести: соответствует ли выкуп социальному статусу девушки; соблюдена ли ее «чистота» при переходе из отцовского дома в дом супруга. Так, девственница должна до свершения брака после заключения брачного контракта жить под тотальным контролем своей семьи, отвечающей своей честью за ее поведение. Ей должно быть запрещено разговаривать с другими мужчинами, не входящими в круг близких родственников, она даже не имеет права показываться им на глаза. Разумеется, речь не может идти ни о каких контактах с чужими мужчинами. Если в брачную ночь супруг обнаружит, что жена не девственна, он обязан вернуть ее, во имя своей чести, обратно к родителям (обесчещенный и униженный отец может даже убить вернувшуюся таким образом дочь).
Естественно, что там, где концепт чести - «опорный столб» жизни общества, брак предполагает, что контроль над девушкой переходит от родителей к супругу. И он должен продолжать священное дело соблюдения чистоты (во имя чести) своей супруги, запрещая ей разговаривать с чужими людьми, открывать свое лицо на улице, вступать в контакты с другими мужчинами. Адюльтер может даже караться смертью: муж может собственноручно убить супругу. К этому можно добавить еще и религиозный запрет для женщин-мусульманок выходить замуж за немусульманина, хотя мужчине дозволено жениться на иудейках и христианках.
Женщина, выдаваемая замуж, должна быть способной к деторождению. И если она бесплодна, то супруг может попросить ее отца заменить жену на ее родную сестру или двоюродную, если таковая имеется. К традиционным воззрениям добавились исламские: муж при «рожающей» жене может взять еще трех, которых, впрочем, обязан содержать так же, как и первую. Но исламская полигамия не исключает права мужа на самоличное расторжение любого своего брака, отлучение неугодной ему жены от своего ложа.
Брак, таким образом, является для магрибинца способом расширения своей сферы того, что запретно для других: продолжение его рода, естественно, в мужском потомстве (надежда на воинов, способных в дальнейшем защищать честь семьи). При этом надо еще и учитывать то обстоятельство, что традиционный брак не должен заключаться внутри родового клана между родственниками (со стороны и жениха, и невесты) по материнской линии: это тоже «мерило чести» мужчины, для которого брак является осуществлением концепта чести.
Таким образом, идентификация достоинства человека и в доисламских, и в уже мусульманских мировоззрениях магрибинцев исключает все, что противоречит условиям соблюдения концепта чести, тесно связанного и с понятием женского достоинства как чистоты. Отсюда и строгие предписания о вступлении в брак и предпочтении одних брачных союзов другим. Особенно это касается сельской местности; я не случайно это подчеркиваю, ибо магрибинские эмигранты во Франции в основном происходят оттуда.
Когда речь заходит о стратегии брачных союзов, заключаемых, как было отмечено, по инициативе мужчин, то можно сказать, что эта стратегия основана на понимании чести, превыше всего ставящей чистоту и как женский атрибут, и как несмешение кровей, часто оправдывающее эндогамию в рамках определенной общественной группы. И контроль за женской сексуальностью, которая может представлять угрозу этой чистоте, равно как фундаментальное требование соблюдения правил патрилинейности, остаются императивами жизни большинства магрибинцев и по сей день.
Но если ранее подобные правила жизни сохраняли и воспроизводили социальную иерархию магрибинского общества, поддерживая его устойчивость, то в современных условиях, особенно в жизни на Западе, в рамках принимающего эмигрантов общества (воспроизводство потока североафриканской эмиграции не прекращается, а значит, оседающий во Франции иммигрантский слой пока только растет), обращение иммигрантов к традиционной системе ценностей способствует только воспроизводству культурных различий и служит подчас барьером для успешной социализации и интеграции иммигрантов (Полиэтнические… 2004). Фиксируя трудности своей жизни и своей судьбы в жизни на Западе в многочисленных литературных свидетельствах и научной публицистике, многие иммигранты переживают кризис самоидентификации, что само по себе свидетельствует о том, что традиционная система ценностей так или иначе жива и определяет условия выбора или отторжения иммигрантами своей культурной принадлежности, или же условия своего перехода в транскультурное пространство как свободное самоопределение между восточным и западным миром, или одновременную принадлежность и тому и другому (Прожогина 1999: 313-343).
Но именно этот достаточно устойчивый, сохраняющийся в менталитете магрибинца комплекс традиционных воззрений, связанных с концептом чести (а с ним - и с институтом брака, семьи, с отношением к женщине в целом), влияет на возникновение внутренних конфликтов в среде магрибинской иммиграции, придавая ее жизни конфликтность, поскольку сталкивается с необходимостью самотрансформации либо с женским протестом, вызванным невозможностью прочного компромисса Традиции и Современности. Но это не означает, что полученное молодежью из иммигрантской среды в светских школах образование, усвоение чужого языка (арабский, берберский и африканские языки сохраняются в основном только родителями в семьях, и молодежь знает их весьма слабо), обретение профессий, связанных с экономическими, культурными и социальными потребностями Запада, принятие западных норм и условий труда и досуга и т. д. и т. п. окончательно стерли следы традиционной культуры, привитой в семьях, отмеченной религиозным сознанием. Она сохраняется, даже если, в отличие от старшего поколения, молодые не всегда ходят в мечеть, не всегда с точностью соблюдают важные мусульманские ритуалы или вообще их не придерживаются.
Собственно, черты или нити связи молодых, хотя и не считающих себя в полном смысле слова иммигрантами, и старшего поколения магрибинцев и определяют ту разность (diffйrence), тот остаток культурно-генетического кода, который осложняет процесс интеграции «по-республикански», что особенно сказывается в частых неудачах со смешанными браками, нередко приводящими к драматическим развязкам и даже трагедиям (Крылова, Прожогина 2002). Как мы уже отмечали, молодые люди из этнических магрибинцев не любят называть себя вторым поколением, ибо это слово - поколение - привязывает их только к иммигрантской среде, а на самом деле они уже в большинстве своем полагают себя вполне принадлежащими ко всему французскому социуму.