Уроки встречи с «чужим»: франко-магрибинское соприсутствие
Автор: Прожогина С.В.
Аннотация
Статья посвящена исследованию современного этапа в издавна длящемся диалоге цивилизаций Востока и Запада на примере значительного слоя иммигрантов - арабов и берберов (выходцев из Алжира, Марокко и Туниса) - во Франции. В нынешнем характере самоидентификации магрибинцев, живущих в Европе, так же как и в усвоении обитателями Магриба европейской культуры, отчетливо прослеживается конфликт «своего» и «чужого».
Ключевые слова: эмигранты, иммигранты, Магриб, Франция, идентичность, гендерные проблемы, родина и чужбина.
The paper presents the study of the modern stage of the long-lasting “dialogue” of Eastern and Western civilizations in the context of considerable immigrant groups - Arabs and Berbers (Algerians, Moroccans and Tunisians) - in France. The “themus” conflict is clearly observed both in the European Maghrebians' identity and the difficulties in adoption of the European culture by those who live in Maghreb
Keywords: emigrants, immigrants, Maghreb, France, identity, gender problems, motherland, strange land.
О том, что сегодня во Франции уже почти треть населения - этнические североафриканцы, лишний раз необходимо напомнить потому, что чей-то опыт жизни всегда поучителен. О том, что магрибинцы, и алжирцы особенно, начали миграцию на другой берег Средиземного моря еще в 1910-х годах, написано немало, и литературные и документальные свидетельства эмигрантов нами изучались довольно интенсивно (Антология… 2001). Выводы наших наблюдений сводились к тому, что интеграция североафриканцев во Франции - процесс многосложный, порой психологически мучительный, порой драматический - приводил к постепенному возникновению в культуре современной Франции и в культуре собственно магрибинской двух новых пластов, определяемых контекстом продолжающейся миграции (в условиях глобализации только усилившейся). Это пласт культуры эмигрантов (как таковых, выехавших из своей страны и оказавшихся волею судеб на чужбине, но не связывающих с ней свою дальнейшую судьбу) и культуры иммигрантов, осевших на чужбине навсегда, и во втором (или третьем) поколении уже ставших французами по праву почвы.
Обращаясь только к литературным источникам или документальным свидетельствам магрибинцев, можно установить и особый характер этих субкультур Франции и Магриба, и особый взгляд на окружающий мир, и особый психологический настрой, определяющий их самоидентификацию и стратегию отношений и со своей исторической родиной, и с Францией, и с французами (Прожогина 2001а; 2001б; 2003; 2004).
Но и принимающая североафриканцев сторона не избежала последствий встречи разных культурных и конфессиональных начал и реагировала не только появлением немалого количества произведений, посвященных феномену арабо-берберского «внедрения» во Францию (в том числе и художественных), но и пристальным изучением сложных проблем своего ставшего полиэтничным общества, в том числе проблем формирования новой французской идентичности (Viewiorka 2001; Полиэтнические… 2004). Эти проблемы особо обострились в свете демографического упадка собственно французской нации и демографического взрыва в иммигрантских слоях. Теперь Франция нередко ощущается чужбиной самими французами, со всех сторон «окруженными» разными народами и расами, живущими с ними на одной территории.
Остановимся на изначальном понятии «чужбина», которое было особым для творчества именно североафриканских эмигрантов. Обостряя чувство «корней», родной земли, она открывала одновременно новые горизонты художественного видения, обостряя слух, заставляя писателей чутко прислушиваться к тому, что происходит «дома». И это понятие остается константным в литературе эмиграции (вне зависимости от ее экономического или политического характера). Во время Алжирской войны и постколониального развития Магриба Алжир, Марокко и Тунис покидала интеллигенция, в основном двуязычная, бикультурная, не согласная с новыми политическими режимами или с активно проводившейся ими политикой тотальной арабизации, пополняя ряды экономических эмигрантов, уехавших на чужбину из-за дестабилизации хозяйства ставших независимыми стран. Родная земля, «дом», несмотря на разногласия с ним или недовольство проводившейся там политикой, волновал как «родная обитель», как «колыбель», как «материнское лоно», как возможная «последняя гавань» или даже просто как земля, где люди пытаются изменить что-то в жизни. Поэтому в эмигрантской литературе можно найти и пристальный взгляд, пристрастно следивший за свершающимися в Магрибе событиями. Таковы «алжирские» романы М. Диба: «Пляска короля» (1968), «Бог в стране Варварии» (1970), «Хозяин охоты» (1973), романы Т. Бенджеллуна о Марокко - «Песчаное дитя», «Священная ночь», «Это ослепляющее отсутствие света» - взгляд, отмеченный и острым социальным критицизмом, и глубиной психологического анализа, и искренней заинтересованностью в судьбе своей страны и своего народа. Особо отмечу книги ослепшего в юности писателя - алжирца Рабаха Беламри, целиком посвятившего свое творчество родной стране, хотя долгое время, до самой смерти жившего в эмиграции во Франции (Прожогина 1998).
Однако тема «exil» как синоним изгнанничества, как аналог одиночества человека в контексте чуждости окружающего (не столько чужого тебе мира, сколько твоего отчуждения им) остается главной в литературе эмигрантов и об эмиграции. Насколько остра и, увы, уже привычна в своей остроте эта тема, можно судить и по книгам молодых, новых франкоязычных магрибинцев, выходящих на арену литературной жизни в 80-е и 90-е годы и в начале XXI столетия. Эмиграция как состояние души, потрясенной столкновением с чужбиной, как вынужденная необходимость, неотделимая от мечты на возвращение, связанная с постоянным миражом отчизны, как сосредоточенность прежде всего на теме конфликта, некоего цивилизационного столкновения, «сотрясения» жизни (недаром один из романов полуалжирки-полуфранцуженки Нины Бурауи метафорически сопрягает начавшееся землетрясение с вынужденным отъездом семьи из страны) (Bouraoui 1999), - долго длящаяся, а может быть, и нескончаемая тема во франкоязычной магрибинской литературе.
Покуда не истечет, не иссохнет поток тех, кто уезжает за море в поисках простого счастья или свободы (что тоже - счастье), вряд ли исчезнет возможность создания художественной картины нелегкой встречи двух миров. И поток «эмигрантской» литературы (как и ее ветви) тоже не иссякает.
На новой земле, где волна эмигрантов может осесть, поток все прибывающих в Европу людей (сначала в излюбленную магрибинцами Францию, в последнее время - в Испанию, Италию, Данию, Бельгию и Голландию) вначале как бы «застывает» в нерешительности. Порой он превращается в устойчивый слой смирившихся с судьбой иммигрантов, как-то устроивших свою жизнь, упрочивших ее и даже улучшивших. Но вырастает новое поколение, за ним - следующее и т. д. Они - дети уже этой земли, новой для их родителей, но для детей ставшей родиной, - иначе ощущают свои этнические корни, иначе слышат их зов, по-своему реагируют на окружающее пространство и воспринимают его.
В этой литературе, которая у этнических магрибинцев остается по-прежнему не столько чистым творчеством, формальным изыском или интеллектуальным экзерсисом, сколько пульсом их жизни, ее свидетельством, возникает сфера новых проблем, формируются концепты, уже связанные не столько с физическим пространством, их окружающим, сколько с особым психологическим дискомфортом, вызванным осознанием окончательного своего существования (без вектора «назад», на возвращение) на стыке двух миров, двух цивилизаций, в положении между Востоком и Западом, или сразу в них обоих - и в том и в другом, ибо оба они для них - и свои, и чужие. В литературе магрибинцев появились герои, которые, если воспользоваться терминологией Н. Бурауи (Bouraoui 2000), не стесняясь говорят об «identitй brisйe» («разбитой идентичности»), «identitй fracturйe» («сломанной идентичности») и даже «identitй chassй» («изгнанной идентичности»). Они пытаются не только констатировать, но и понять, проанализировать причины, по которым мир, где они родились и живут, отказывает им в возможности уподобления ему, или не смиряется с проявлениями похожести иммигрантов, их так или иначе уже состоявшейся, окончательной связанности (лингвистической, культурной, социальной) с этим миром, или даже заставляет выходцев из иммигрантских слоев самих отказываться от своей и магрибинской, и французской «принадлежности» (если пользоваться терминологией Азуза Бегага [Begag 1990]). Это свидетельствует о рождении новой ветви на древе «эмигрантской» литературы, основой которой является проблема культурной самоидентификации и необходимости интеграции в рамках принимающего общества. Не будем манипулировать с ее номинациями: ученые споры о том, является ли уже новая ветвь литературы этнических магрибинцев составной частью французской литературы, или же ее миноритарным отрядом, или же неким «дочерним производным», на наш взгляд, это предмет особого разговора, связанного с необходимостью глубоких сравнительно-типологических исследований (Laronde 1993; Keil 1991; Hargreves 1995). В рамках же данной статьи мы рассмотрим некоторые ее признаки, а также причины, породившие этот культурный феномен, возникший на рубеже 70-80-х годов ХХ века во Франции.
Культура иммигрантов переносит акцент с внешнего пространства конфликта (чужбина/отчизна) на внутреннее (свое/чужое), где обе части оппозиции могут меняться объемом понятий: «свое» становится «чужим», и наоборот. При этом выходцы из Магриба по-своему переживают свою уже почти равную принадлежность и к Востоку, и к Западу. «Почти» потому, что первый тесно связан с миром традиций, отличных от тех, которые бытуют в окружающей жизни, а второй не предусмотрел в основании республиканских (в случае с Францией) устоев совместимости принципов организации своего общества с теми, на которых зиждилась жизнь семьи, выходцами из которой были иммигранты. Эта «восточная» семья, несмотря ни на что, остается в целом опорой существования даже тех, кто родился или вырос в условиях Запада и даже прошел в нем путь успешной социализации как высшей фазы адаптации.
К чему это приводит? Во-первых, к известной связанности с традицией, привнесенной на Запад родителями-эмигрантами (или более старшим поколением). А во-вторых, к известной дистанцированности от нее, ибо дети осевших эмигрантов растут в рамках принимающего общества: в его школах, лицеях, университетах, а потом и работают в его учреждениях и живут в его «контексте». Но «текст» семьи, исподволь формируя менталитет иммигрантов, и готовит тот отрыв или разрыв поколений, который и приводит к блужданиям души, только уже не между чужбиной и отчизной, но в пространстве поисков своей тождественности либо одной, либо другой культуре, степени своей слитности либо с одним, либо с другим миром, что само по себе означает кризис самоидентификации, который в случае с эмигрантами в такой мере не наблюдается (в свое время известный алжирский писатель 50-60 годов ХХ века М. Хаддад, поддавшись такого рода поискам, просто отказался писать по-французски, посчитав, что выбор Родины, а значит, ее национального языка, возврат к ее исконной культуре безусловен) (Haddad 1961; Sebbar 2003).
«Франко-арабы» - так предпочитают называть себя «бёры», представители второго поколения осевших в стране эмигрантов. «Бёры» - слово на верлане, жаргонном языке «наоборот», придуманное французами для того, чтобы отделить эмигрантов-северо-африканцев от рожденных здесь (местных) этнических арабов и берберов. «Бёры» оказались в значительно большей зависимости от Франции, чем эмигранты первого поколения, поскольку связаны с ней как с землей своего рождения и воспитания - общественного и во многом духовного. Их этнические корни если и «болят», то «боли» эти «фантомные».
Эти корни были отрезаны уже первым поколением эмигрантов, переместившихся из Магриба на Запад. Однако в семье как внутреннем пространстве своей жизни они постоянно встречаются с этим призраком во плоти Исторической Родины: родители, пытаясь удержать все дальше и дальше уплывающий мираж отчизны, так или иначе стараются передать детям традиционные ценности своего мира. Но прежде чем показать, к чему приводит подобное положение этнических магрибинцев, живущих в практически «не совпадающих» пространствах, следует напомнить, что такое «традиционный» мир и его моральные ценности: именно они являются детерминантами особенностей иммигрантского менталитета, а значит, и противоречий и конфликтов, возникающих в принимающем обществе и меняющих облик современной Франции.
Казалось бы, миграционные процессы, усилившиеся в современном мире и приведшие к образованию устойчивых диаспоральных сообществ, осевших не только в Америке, но и в Европе, и в Австралии (Полиэтнические… 2004), связаны в основном с экономическими и политическими мотивами. Конечно, эти факторы, изначально определившие в той или иной мере эмиграцию, во многом определяют и жизнь иммигрантов, обосновавшихся на чужбине. Но чужбина (или принимающее общество) имеет свои законы жизни. Так или иначе, но во многом она должна трансформировать условия существования тех, кто оставил свои корни в покинутых землях, как-то адаптировать их, а значит, и изменить их представления о мироустройстве. Но изначальная картина мира, претерпев существенные изменения в связи с эмиграцией, не смогла окончательно раствориться в процессах интеграции и даже частичной ассимиляции (Bernard 2004) в новой социальной, экономической, политической и культурной средах. Некоторые ее элементы, сущностные для многих народов, остались не только в ментальности, но и в обычаях, традициях жизни и быта, в конфессиональных ритуалах, праздниках и обрядах.
Если речь идет об этнических магрибинцах, осевших во Франции, или даже о нескольких поколениях тех, кого здесь называют «французскими арабами» или «арабскими французами» (граждане Франции по праву почвы своего рождения, но имеющие североафриканские, арабские или, что чаще, берберские корни), то безусловно надо иметь в виду не только параметры их повседневного социоэкономического или социокультурного бытия, определяемого и политическим устройством Франции, и ее политикой в отношении иммигрантов в целом, и весьма дифференцированным самосознанием республиканцев (левых и правых). Речь также идет о собственно магрибинских, внутренних параметрах их жизни. А они обусловлены закрепленными в этническом сознании традиционными представлениями, верованиями, обычаями и понятиями, связанными как с религиозными (исламскими), так и с доисламскими, существовавшими на земле Магриба до прихода арабов, представлениями. Они-то и сформировали тот жизненный код (или «опорный столб», главный несущий элемент бедуинского шатра), который и передается из поколения в поколение, независимо от формы его восприятия и усвоения, во многом скорректированного новыми условиями жизни на Западе.