Но удачный смешанный брак (хотя только в одном случае из трех) - это действительно венец интеграции, путь, ведущий навстречу друг другу разные цивилизации, изначальное преодоление культурной дистанции, этноконфессиональной замкнутости, переход через порог, отчуждающий людей по признаку «свой/чужой». В конечном счете смешанный брак - пример цивилизационной терпимости, примирения двух разных начал, сосуществование и согласие двух миров, что, видимо, в идеале и должна породить интеграционная модель, задуманная как цель иммиграционной политики в стране, ставшей родиной для многих этнических не-французов.
Острота необходимости поисков выхода из двойного кризиса - и самоидентификации франко-магрибинцев в культурном пространстве Запада, и кризиса их собственного восприятия ценностей традиционной восточной культуры, религиозных устоев, на которых держатся патриархальные семьи, - порой диктует «бёрам» принятие чисто декларативных лозунгов французского социума. Ведь внешне современная его задача еще во многом сходна все с той же колониалистской идеологией ассимиляции, хотя и не игнорирует совместную историю двух теперь уже как бы независимо сосуществующих народов (что не исключает ни конфликтов, ни противоречий). Ведь и сама попытка пропаганды необходимости эмансипации среди женщин-мусульманок базируется на тех же асимметричных отношениях, в которых и ранее доминирующую роль играла французская культура, а о туземной вспоминалось лишь в случае необходимости ее решительного видоизменения. Как и тогда, при колониализме, сегодняшний призыв французов к эмансипации (запрет на ношение чадры и т. д.), адресованный к дочерям североафриканских эмигрантов, также уходит от анализа истинных причин порой драматического положения «бёрок» в традиционной семье, практически заставляя их игнорировать охранительные устои, на которых во многом еще держится этническое самосознание иммигрантов, по-своему защищающих свои права и свое сообщество. И призывая к тотальному освобождению от традиций, связанных с религией, либерально настроенные французы рискуют вызвать еще больший разрыв иммигрантских поколений. Иногда злоупотребление в СМИ стереотипами («отец-ретроград», «угнетенная мать», «властный брат», «порабощенная сестра») может способствовать довольно резкому антитрадиционалистскому протесту магрибинок, который, естественно, вызывает ответную агрессию традиционного общества (Прожогина 1998).
Некоторые девушки-«бёрки» понимают сложность ситуации и зачастую отходят от мысли о тотальной интеграции. Отказываясь от идеи отречения от своих близких, они пытаются найти альтернативные пути, приспосабливаясь к той ситуации, в которой они на данный момент находятся. И нередко именно семья как социальный институт оказывается более значимой, чем индивидуальная свобода. Поэтому та модель интеграции, основа которой - полный отказ от своих этнических «атрибутов», в целом не особенно характерна для воззрений магрибинок.
Хотя именно женская часть литературы «бёров», к примеру, полна образами жертв Власти Традиции («повести о жизни», написанные Зуликой Буккорт, Айшой Бенайсой, Тассадит Имаш, Фериджой Кессас и мн. др. [Там же; 2001а]). Героини их книг предпочитают уйти из жизни, скрыться, уехать за границу, лишь бы не остаться во власти отцов и братьев, требующих полного подчинения правилам патриархального мироустройства, диктующего запреты на все, так или иначе связанное со свободой личности, правом женщины на свой выбор жизненного пути.
Но и механизм полного отрицания традиционной культуры ради западной ставит порой под сомнение эффективность самой эмансипации. И девушки-магрибинки, часто попадая в ловушку (когда, с одной стороны, идет насаждение западных ценностей, да и условия существования, объективное окружение, внешняя среда весьма аргументированно и мощно воздействуют, а с другой стороны, родная семья все еще остается опорой и единственно надежной социальной структурой), переживают, несмотря на адаптационную гибкость, кризисное самоощущение и принимают амбивалентное решение «быть и не полностью магрибинкой, и не полностью француженкой» (Nini 1995).
И тем не менее все-таки постепенно уходит в прошлое завет предков о тех строгих нормах традиционного поведения, которые всецело связаны с подчинением только воле мужчин. Для девушек, родившихся в европейском государстве, такой абсолютный завет уже практически невозможен, хотя бы в силу того, что помимо своей патриархальной семьи они живут и в том обществе, где обязательно образование, где нормы поведения связаны с другим социальным и этическим сознанием.
В семьях же, где власть отца продолжает оставаться насильственной, где культивируется незыблемость закона религиозной традиции, матери и дочери решают иногда жить самостоятельно и добровольно и безраздельно принимают законы европейского общества. Конечно, такие примеры скорее исключения, чем правило, но именно такой развод с традицией способствует, как показывает практика, более быстрой и эффективной интеграции магрибинских детей во французское общество (Sif 1997). Для девушек в таком случае именно пример поведения матери, пренебрегающей суровыми законами мусульманского общества, фактически способной противостоять мужскому доминированию в семье, становится ориентиром для собственной позиции выбора свободного существования. И не случайно, конечно, оптимистические прогнозы на возможность гармонического сосуществования двух миров, двух цивилизаций - восточной и западной - связаны в магрибинской литературе в целом с романтическим образом либо избравшей путь цивилизации и освобождения Матери (Шрайби 1976), либо девочки-метиски, опоэтизированной алжирским классиком М. Дибом в романе «Инфанта мавра» (Прожогина 1998); что именно женщина-писательница, магрибинка Джюра уверенно, вдохновенно и гордо будет отстаивать свою принадлежность обоим мирам («Я - и отсюда, я - и оттуда!»), доказывая даже на своем трагическом жизненном примере возможность и реальность именно такого мироощущения. И не случайно именно дочери (а не сыну) посвящено эссе о расизме, написанное марокканцем Т. Бенджеллуном: ведь именно женщина должна стать Матерью Нового мира, который родится только тогда, когда разные люди, устав от взаимной вражды и ненависти, обратят совместные усилия на созидание общего для всех «Большого Дома», где наконец-то воцарятся взаимопонимание, взаимоподдержка и то Равенство, о котором мечтали магрибинцы, отправляясь когда-то за море, во Францию...
Тем не менее интеграция иммигрантов - до сих пор процесс мучительный и во многом противоречивый. Арабские французы (или «бёры»), их дети и внуки - реальность трудная, сложная, «озадачивающая» французское общество практически начиная с 1981 года. Вместе с тем это его исторически сложившаяся действительность, порой, по осени особенно, полыхающая пожарами и взрывами недовольства.
Нельзя сказать, что эти атрибуты общества, уже ставшего полиэтническим и поликонфессиональным, в основном порождены только мусульманским его слоем: и сами коренные французы («de souche», как они себя здесь называют) отличаются высокой степенью и социальной, и гражданской протестности, истоки которой надо искать в экономической, финансовой и политической нестабильности самой республики. Коренные (не столько по праву почвы - оно дается и рожденным во Франции детям иммигрантов, сколько именно этнически и конфессионально не чуждые европейской почве) граждане республики охотно вливаются в ряды демонстрантов и бунтовщиков из иммигрантской среды, для которой наиболее характерны социальные и экономические трудности и внутренние противоречия. К этим трудностям, как это ни кажется парадоксальным именно для Франции с ее исконным лозунгом «Свобода, Равенство, Братство», присоединяется и давно отмечаемая именно здесь проблема расовой и конфессиональной нетерпимости, реально существующей в среде обывательской, так называемых «обычных французов». Их негостеприимство с горечью фиксировалось теми, в чьих рабочих руках Франция нуждается давно, прибегая в своей экономической политике к помощи трудовой эмиграции еще с начала XX века (Ben Jelloun 1984). Сказывается, конечно, колониальное прошлое великой державы, когда-то уверенно приобщавшей к европейской цивилизации «дикарей»-автохтонов (живущих, однако, на своей земле), в конечном счете потребовавших для себя и отстоявших свою независимость. Но дело не столько в исторической обиде народов бывших колоний или в исторической вине, которую чувствуют перед ними французы. Сама эта независимость, добытая североафриканцами, долго не укладывалась в сознании французов, продолжавших считать Алжир своей заморской территорией. Это противоречило основным устоям Французской Республики, с самого начала своего рождения в 1789 году не признававшей ни политической, ни культурной, ни конфессиональной самостоятельности ни для каких других наций и этносов, кроме единой французской нации, т. е. всех граждан, живущих на территории и по законам французского государства. И если заморские владения вышли из-под его контроля, то попавшие на собственную землю Франции эмигранты просто обязаны были интегрироваться в республику и отказаться от своей этнической автономии. Это остается и современной политикой Франции. Многочисленных свидетельств эмигрантов (Прожогина 1998; 2001а) вполне достаточно для того, чтобы сформулировать простой вывод: политика интеграции иммигрантов во многом буксует.
Но это был бы слишком простой вывод, поскольку современные процессы общественного развития, получившие в эпоху глобализации особую остроту, обретают и особую глубину, трансформируя снизу (Tarrius 2002) и республиканское государственное устройство, его устои и законы его функционирования. И именно в эту эпоху, казалось бы, призванную нивелировать человечество универсалиями технической и финансово-экономической цивилизации, всплывает проблема сугубо гуманитарная, идентификационная, порождающая приступы самоидентификации, требования права на разность - культурную, этническую, расовую, конфессиональную, идеологическую и пр., вплоть до физиологического различения, самовыявления или подтверждения биологической инаковости того или иного меньшинства в обществах, ставших плюралистическими во всех смыслах.
И не удивляет уже не только резкость обострения их внутренних, порой скрытых или скрываемых конфликтов, но и появление (начиная с 90-х годов XX века) множества социологических, культурологических, политических и философских исследований и художественно-документальных, часто автобиографических произведений, свидетельствующих о резких переменах в общественном устройстве и общественном сознании. Это говорит о развитии процесса расслоения европейских стран изнутри, что, возможно, даже ускорило процесс европейского объединения, образование особого сообщества, способного как-то противостоять нашествию того мира, который и раньше, в эпоху колониализма, был чужим, хотя и существовал рядом.
Республиканская Франция со своим почти сакральным девизом Свободы и Равенства, не имеющая a priori права ни обвинять в своих бедах именно исламский мир, ни запретить поток иммигрантов, ни значительно уменьшить (это будет уже «насилием») иммигрантский слой своей страны, начинает иногда выдавать свои, в общем-то, пока еще полные изъянов планы по тотальной интеграции иммигрантов за реальные достижения. И это нормально: надо не только уметь, но и учиться жить вместе.
И если замечательный французский социолог Филипп Бернар называет свою книгу «Сливки бёров» (с подзаголовком «От иммиграции к интеграции») (Bernard 2004), то с блистательной «галльской» игрой ума выбирает ту сторону этого необходимого Франции процесса, которая, пусть даже на небольшом количестве примеров, свидетельствует именно об успешности внедрения иммигрантов во французский социум. Ведь выражение «сливки бёров» созвучно со «сливками общества», т. е. с «самыми сливочными сливками»: и по-французски, и по-русски это означает особую элитарность в недрах и иммигрантского слоя, и всего (как свидетельствуют собранные Ф. Бернаром данные) французского социума.
Примеров «бёрской» успешности в книге социолога всего 17, но они, что характерно, - из абсолютно разных сфер жизни: здесь и промышленник, и общественный деятель, и стюардесса, и фермер-скотовод, и политики от центриста до крайне левого, и звезда балета Парижской оперы, и мусульманский активист, и известный ученый. Фамилии называть излишне - они хоть и реальные, но призванные играть в книге знаковую роль. Но, что особенно характерно для этих примеров из жизни, это не просто исключительные случаи, но убедительные подтверждения начавшегося во Франции процесса интеграции, активные действующие лица из новейшей главы истории магрибинской диаспоры во Франции. Они в качестве особых героев призваны представить уже слишком заметную в стране массу дочерей и сыновей иммигрантов, ибо сами уже наделены грузом профессиональной, общественной, профсоюзной или политической ответственности.
К этим избранным в качестве наглядных примеров мужчинам и женщинам, этническим арабам или берберам, можно было бы применить расхожий неологизм beurgeoisie («бёржуазия»), если бы он не подчеркивал особенность их происхождения и внутрисоциального размежевания, их изначальное отличие от собственно французской буржуазии и, главное, от своих соотечественников. На самом деле все эти примерные магрибинцы призваны свидетельствовать о давно уже обычном для Франции процессе формирования и постоянного пополнения ее среднего класса. Но если этим пополнением оказались именно эмансипированные магрибинцы, то для автора это лишь означает, что свобода духа и воли этих людей (естественно, наследников великого лозунга Франции) стала основным условием их общественной интеграции - успешной, хотя и достигнутой разными путями.
Их примеры призваны подтвердить и возможность полного растворения (assimilation - ассимиляция - была конечной целью культурной политики французского колониализма в отношении аборигенов), превращавшего их в полноценных, обычных французских граждан. Подчеркивая именно такого рода растворения успешных «бёров» (в основном алжирцев), этих «сливок» их иммигрантской среды, в обычном для всех успешных французов слое или среднем классе, автор книги как бы иллюстрирует избранными им примерами именно вполне нормальное состояние любого демократического общества, заботящегося об улучшении жизни всех своих граждан, ибо их процветание - залог его стабильности.
Несомненно, что есть немногие, кому удается перейти границу и социального, и географического гетто (магрибинцы, как и другие африканские иммигранты, в большинстве своем продолжают жить во Франции в особых городских кварталах, густо населенных именно нефранцузами). Это те, кому удалось получить образование и добиться успеха несмотря на реально существующую дискриминацию. Она есть повсюду, даже в «интеллигентной» среде - например, в университетах, где вакантные места на кафедрах ученым магрибинского происхождения приходится ждать дольше, чем французам. Это те, кому удалось «самообразоваться» до такой степени, что этого невозможно не заметить, как это происходило «вдруг» с начинавшими писателями, поэтами, актерами, певцами, художниками из среды «бёров». Словом, это те, кому так или иначе удалось пробраться наверх, стать в один ряд с хозяевами окружающего мира, - те действительно могут стать примером для своих соотечественников и своих родителей-эмигрантов, которые и сегодня стремятся переплыть море в поисках счастья. Нечеловеческие усилия, которые предпринимают - почти ежедневно - эмигранты из Африки, пытающиеся нелегально добраться до Европы на всякого рода плотах и лодках, тысячами доставляющих их к берегам Испании и Италии (здесь море эже) и в трюмах кораблей - во Францию (куда специально устремляются беременные женщины, пытающиеся родить прямо на берегу, ибо дети сразу обретут право почвы и могут стать гражданами Франции), - доказательства неиссякаемости этой веры.