Русские бабы не любят зимой умирать: чтобы промёрзлую землю ломом не долбали, чтобы на кладбище дети в мороз не стояли, каждую каплю прошедшего лета собрать и настоять на горчащей осенней печали.
Целую зиму потом по глоточку на сон принимать.
Начавшись как стихотворение о позднем лете - ранней осени, текст во второй строфе рисует зимний мир. Вообще, количество упоминаний зимы в книге Новоселовой впечатляет. «Снег не растает» (с. 17), «тянет январским морозцем» (с. 16), «молчание зимы тебе всего дороже» (с. 18), «грядет волшебная зима» (с. 19), «Завируха» (с. 45), «Снежный коловорот», «Вот город, в городе зима» (с. 47), «Распустится зима» (с. 69), «Пускай тебе приснится зимний день» (с. 72) - от самого начала до самого конца книги - зима ожидается, наступает, снег идет, снег не тает, «оттепель не наступит». В мире, полном воды, зима оборачивается ее замерзанием, и тогда лирика Новоселовой во многом - о замерзании героини, живущей жизнью водной стихии, о затухании, замедлении жизни в ней, - и в этом плане стихотворение «Ива», в котором сходятся лето, осень, зима и вода, кажется знаковым.
Первая строфа стихотворения вбирает многие образы классической русской поэзии, посвященные деревьям: «кора... так солнцем вся прогрета» (Бунин), «слишком узловат и этот дуб», «скрученные намертво суставы», «Здесь, под сенью дряхлеющих ветел, / из которых любая калека.» (Заболоцкий). Сопоставление человека и дерева, лежащее в основе стихотворения, также привычно для русской поэзии (встречалось у Фета, Заболоцкого, Гумилева, Мандельштама, Ахматовой и др.). Наконец, образ ивы является одним из наиболее частотных в русской классике. М. Эпштейн отмечает, что для поэтического облика ивы в русской поэзии свойственны «гибкость, трепетность, дремотность, задумчивость, горестность, склоненность» [15. С. 63] В русской поэзии ива отождествлялась и с девушкой, брошенной любимым, и с матерью, разлученной с сыновьями, и была знаком «национальной судьбы, знаменуя грусть и горесть родимой земли» (с. 66).
В стихотворении Новоселовой с самого начала обыгрывается образ «бабьего лета» как заката «бабьего века». На стыке 1 и 2 строф стихотворения возникает образ старой ивы, в которой замедляется течение соков, ивы, готовящейся к зимнему сну. Параллелизм образов ивы и женщины делает ситуацию смерти общей, охватывающей и людей, и деревья. Однако во второй строфе ситуация «ломается»; теперь стихотворение строится на противоборстве двух мотивов: мотивного комплекса мо- роза-зимы-земли, закрепленного на лексическом и звуковом уровнях (зима - зимой - промерзлую землю - мороз), и противостоящего ему мотива женского, связанного с водой и теплом (лето, ива, каплю, настоять, горчащая, по глоточку принимать). Если ива засыпает, то женщина процессом засыпания-умирания может управлять: замедлять его приход, быть хитрее - ради близких («чтобы промерзлую землю ломом не долбали, чтобы на кладбище дети в мороз не стояли»).
Интересно сопоставить стихотворение «Ива» со стихотворением Б. Рыжего «Яблоня»: ...Еще зимой я думал, ты жива...
И осмысляя смерть твою, весною любуюсь, как другие дерева нежнейшей горьковатою листвою покрылись. Скоро белые цветы появятся и удивят прохожих.
И странно мне, и скучно мне, что ты одна меня в мою весну тревожишь...
Все спят давно, я так боюсь уснуть.
Без всяких дел слоняюсь по квартире.
И сам себе я говорю: побудь, побудь еще немного в этом мире. Уходом горьким не тревожь сердца, пускай уход твой будет не замечен хотя бы до счастливого конца простой зимы, чей холод нет, не вечен.
Лирический герой Рыжего, обнаружив смерть любимой яблони, размышляет о том, как важно не ранить уходом близких. Разница между переживанием героя Рыжего и героини Новоселовой в том, что у нее образы страдания более грубы и прозаичны, - телесны: ее волнует, что трудно будет копать землю (см. выбор грубого «долбать»), что замерзнут дети. Созданию телесного ощущения способствует образ «горчащего настоя», выделенный в тексте скоплением мягких согласных (11 мягких на строку при 6-7 мягких в остальных строках второй строфы) и потому, действительно, ощущаемый ртом, практически «на вкус»: ... и настоять на горчащей осенней печали...
«Водная» метафора (горчащий настой, горячий напиток) в переплетении с древесной (соки дерева) оказывается для поэтессы способом описания «женского» века с постепенным замиранием физиологии, с акцентированием «телесных» ощущений.
Омуты, водовороты, постоянные в лирике Новоселовой проявления водной стихии (см., например, стихотворение «Улово», «Ах, где же прошлогодний снег.» и др.), утягивающие человека на глубину, вбирающие в кружение стихии, с одной стороны, - и многочисленные деревья как двойники героини, с другой, формируют двунаправленное движение по вертикали: вниз, в глубину, к земле, и вверх, в небо. Движение вверх часто сопряжено у Новоселовой с образами маленьких насекомых - тех, что связываются в нашем сознании с трудом (муравьи) и детством (божья коровка): «вдоль до неба - тропа муравьиная...»; «Улететь бы на небо, / Принести детям хлеба.». С ними перекликается самоаттестация героиней себя как поэта: для нее характерны самоуничижение, подчеркивание своей незначительности, малости (нельзя в этой связи не вспомнить Марину Бородицкую: «Да я сама здесь отставным стою хористом, Да я случайно приплыла на эту пристань» [3. С. 71]); лирическая героиня относится к своему творчеству скептически: здесь и отрицательное сравнение себя с деревом, которое «раскидывает крону/ на север-запад-юг-восток» в то время как героиня способна лишь «строфу окровенить», уколовшись о шиповник (с. 10); и признание: «речь моя бедна» (с. 11), и именование своих стихотворений «стишочками». Ироничное, сниженное отношение к себе реализуется в образе идущей вниз улицы:
На нашей улице я знаю трёх человек, пишущих стихи.
Один категорически утверждает, что он совсем не поэт, и почти серьёзно заявляет: «Мы -- взрослые люди».
Другой иронически-вежливо в текстах себя называет полупоэтом.
А что до меня...
Ну, до меня ещё полтора квартала;
под горку (с. 52).
Писание стихотворений неоднократно отождествляется Новоселовой с процессами шитья, плетения, вышивания: «Плети половичок/из яростных обрезков,/из мыслей нитяных, /почти истёртых в прах». Или еще: «Как нитку вытягивать смыслы/ Из прошлого, из пустоты,/ Из воздуха плотного, мглистого,/Из пафоса братской любви» (с. 15). К слову сказать, К. Эконен, одна из исследовательниц «женской» поэзии, характеризуя творчество З. Гиппиус, отмечает: «Гиппиус пользуется метафорами шитья и вязания в значении писательства»; «Метафора плетения венка ассоциируется с органическим и автоматическим творчеством природы» [14. С. 235]. В случае с Юлией Новоселовой это наблюдение оказывается вполне работающим, поскольку ее лирика утверждает единство человека и природы, тождество женщины и природы, ее встроенность в мир стихий, тем более что в одном из текстов она скажет, как будто специально для исследователей «женского» письма: «Над Иткулем жемчужные закаты/Привычно вышивает лето. Лето!» (с. 62).
В стихотворении «Карманный экспромт» не просто создание стихотворения уподобляется шитью, но два эти «ремесла» постоянно обмениваются признаками, из-за чего метафора превращается в метаморфозу: поэзия есть шитье, но и шитье есть поэзия, и нельзя сказать, что важнее, где первый, а где второй член сопоставления:
Эта женская логика -- шить, а стихов -- не писать, но какая поэма -- карманы втачные на молнии в рамку, и не в строчки утраты, а деньги в карманы совать, и не душу в стихах наизнанку, а только карманы.
Непечальный экспромт на две строчки небрежно стачать, поглядеть за окно и отметить, что нынче промозгло, а подкладка души износилась, пора бы менять, а не ныть на весеннем ветру, что до нитки промерзла (с. 36).
В этом стихотворении героиня отходит от подчеркивания своей незначительности - она без колебаний делает выбор в пользу ответственности и стойкости. Эти ее черты заметны еще и в том, что она ставит перед собой больные вопросы, проговаривает «травматичные» моменты, не прячась от них. Так, вопрос, адресованный героине, - «вы мама или бабушка?» - это больно; признание «Я - только я. Муж не целует в губы» - это грустно.
К данному стихотворению примыкает «Страшилка» Новоселовой, интерпретирующая заклич- ку Ориентация Новоселовой на русский фольклор - еще одна из замечательных черт ее лирики: скороговорка целиком вошла в стихотворение «Во дворе трава, на траве дрова, на пороге лето». Само название содержит отсылку к жанру «заговора» заклинания. Традиции причитания слышны в стихотворении о больной дочке: Ниточка-свечечка, что ж ты под пальцами жжешься? - Деточка-девочка, что ж не шалишь, не смеёшься?
У лихоманки со рвотой всё просто: подарки -- в огарки.
Пьют, не следят за работой твои нерадивые парки (с. 16).
Образ плавящейся от огня свечки, использованный Новоселовой для описания мучающейся от жара, сгорающей от болезни дочки, напоминает фольклорный образ лучинушки из народных песен: «Лучина, лучинушка березовая!/ Что же ты, лучинушка, не ясно горишь,/Не ясно горишь, горишь, не вспыхиваешь?» [4. С. 488]. Уменьшительно-ласкательные слова-именования дочки также напоминают фольклорные тексты: «Ах ты деточка,/ Золотая кветочка!/Виноградная веточка,/ Сладкая конфеточка!» [13. С. 50]. «Божья коровка, полети на небко...»: в ней лирическая героиня-божья коровка размышляет над невозможностью ни движения вверх (к небу, смыслу, довольству), ни движения вниз («никогда не вернешься») и констатирует свою связанность с одной точкой времени и пространства; поэтесса превращает текст детского фольклора, сочетая его с фразеологизмом «биться головой о стену», в беспощадную констатацию: улететь бы на небо принести детям хлеба в цветном сарафане никогда не вернёшься а на небе хлеба - от края до края всё в караваях так и ползёшь по небу лбом об стекло бьёсся никогда не вернёшься никогда не вернёсся (с. 46).
Трижды повторенное «никогда не вернешься», усиленное архаично звучащим (просторечным?) вариантом «не вернесся», в котором слышна горькая ирония по отношению к себе, - осознание героиней невозможности любого изменения, привязанности и даже обреченности (см. подобные сентенции в других стихотворениях: «Впрочем, и так и эдак - переживешь» (с. 12); «постоянство тропы над изгибом судьбы» (с. 17)). Все это констатация постоянства, одной и той же миссии - терпеть и спасать. В связи с этим припоминается книга Е. Исаевой «Стрелочница» (2005), в которой привязанность женщины к своей судьбе была акцентирована заглавным образом стрелочницы, берущей на себя ответственность за все происходящее: «Ну, иди - ты одна тут живая!/ Ты одна переводишь тут стрелки./ Все другие заботы так мелки!» [6. С. 113]. У той же Исаевой была и такая строка, роднящая ее с Новоселовой не только темой женской судьбы, но и «возрастом» этой судьбы: «...Но чем-то на Россию малость/ Похожи здешние края -// Средневековую усталость/ На лицах женщин вижу я» [6. С. 101].
Комментирования требует название книги, - в нем изначально задана установка на архаику, на древний жанр «заклинания», «заклятия». Заклинание - «словесная формула, обладающая магическими свойствами» (Большой толковый словарь). «.Песни заклинательные обладают вполне четким бытовым назначением... Их целенаправленность - стремление воздействовать на то или иное явление природы, от которого ожидалась помощь в трудах земледельца, на тот или иной заповедный предмет, которому приписывалось магическое значение, на неведомую силу-судьбу, распоряжающуюся счастьем человека в его личной жизни», - пишет исследовательница обрядового русского фольклора [7. С. 53]. Если сами стихотворения Новоселовой и есть «заклинание», то на что же оно направлено? Вероятно, и на природу, тесную связь с которой ощущает Новоселова, и на судьбу, принося в дар им свои стихотворения, прося в ответ помощи и расположения.
Но трактовка «заклятия» может быть и иной. «Заклятие» в значении «обезвреживание» (ср. «заклинатель змей») в книге Новоселовой может быть направлено против двух напастей, названных в последнем (то есть формально и семантически выделенном) стихотворении книги: обыденности и поденности. Новоселова проводит связь между днями (обыденностью и поденностью) и дном, акцентируя их фонетическое сходство:
Две напасти: обыденность и подённость, новый день прогреет камни на голом пляже, и тяжёлый камень в рабочую руку ляжет, бултыхнется на дно, пролетев сквозь небес бездонность.
Образ камня в стихотворении обретает многозначность: с одной стороны, «тяжелый камень» - то, с чем связан ежедневный, поденный труд; с другой - речь идет о «камнях слов», о поэтическом труде, о «мраморной сыпухе» - той «словесной руде», которая неизбежна в поэтическом творчестве:
И откликнется боль за грудиной - нуж-да, работа, с места сдвинутся камни слов - нарратив, напевность, разговор, - неприкрытая мраморная сыпуха - только рокот волн и трескучая саранча для слуха, и как камень с обрыва, свалишься в повседневность (с. 80).
Наконец, в последних строках с камнем сравнивает себя сама лирическая героиня, осознающая возвращение из «бездонности» поэзии в повседневность («свалишься в повседневность»). «Бездонность», приписанная в стихотворении небесам, в данном стихотворении является, в определенном смысле, самоаттестацией, вернее, характеристикой своего же творчества: экспериментируя с корнями слов «дно», «день», Новоселова обнаруживает если не бездонность, то их семантическую глубину: день - обыденность - поденность - дно - бездонность - повседневность. Так «водная» метафора глубины, дна в данном стихотворении оказывается подчиненной автометаописанию.
Стихотворение Новоселовой вступает в диалог с последними строфами пушкинской «Осени» - теми самыми, где поэт изображает «пробуждение поэзии»:
... И пробуждается поэзия во мне:
Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,
Излиться, наконец, свободным проявленьем.
Там, где у Пушкина «душа стесняется», у Новоселовой: «откликнется боль за грудиной»; у Пушкина «ищет... излиться свободным проявленьем», у Новоселовой - «с места сдвинутся камни слов». В этих же строках Новоселовой отзывается пушкинский образ поэзии как корабля, который только что был недвижим, и вот теперь «громада двинулась и рассекает волны». Наконец, завершающее «Куда ж нам плыть?» превращается у Новоселовой в контрастное: «свалишься в повседневность». Очевидно, что Новоселова иронически обыгрывает пушкинский текст, намеренно прозаизируя картину: вместо души - грудина, вместо свободного плавания - падение. Для нее поэзия не то, что связано с приходом осени; она рождается в моменты «выныривания» из повседневности; поэзия у Новоселовой - это такая роскошь, на которую нет времени; это то, что спасает от осознания постоянной нужды и необходимости трудиться, - и в этом смысле Ю. Новоселова следует традиции М.И. Цветаевой, понимавшей поэзию как спасение от того, что мучит: от неизбежности быта. Вместе с тем, нельзя не отметить еще одной параллели: прозаизация процесса творчества, отсутствие пиетета перед поэтическим ремеслом в женской лирике в 2000-е были постоянны; вспомним, например, стихотворение Веры Павловой, адресованное Музе: