Статья: Уголовная ответственность в конфликтологическом дискурсе

Порочной следует, на наш взгляд, признать сложившуюся практику: человек, в отношении которого совершается преступление (потерпевший), не без доли вины государства лишается возможности получать положенную ему по закону, по совести и по логике компенсацию. Потерпевший и до сих пор не получил прописки в уголовном законодательстве (за исключением, например, ст. 76 УК РФ, закрепляющей положения, касающиеся освобождения от уголовной ответственности в связи с примирением с потерпевшим). Образно и ярко по этому поводу высказался Нильс Кристи: «В этой ситуации больше всего проигрывает жертва. Она не только страдает, несет материальные потери или ущерб физический или какой-либо другой. И не просто Корона забирает компенсацию. Но помимо всего прочего жертва утрачивает право на участие в своем собственном деле. В центре внимания находится Корона, а не жертва. Это государство определяет потери, а не жертва. Это Корона фигурирует в газетах, и крайне редко жертва. Это Корона получает возможность говорить с правонарушителем, но ни государство, ни правонарушитель не заинтересованы в продолжении этого разговора. Обвинитель давно уже сыт по горло. А жертва никогда бы не была. Она могла бы быть напугана до смерти, быть в панике или гневе, но никогда безучастной. Это мог бы быть один из самых важных дней в ее жизни. Что-то, что принадлежит только ей, было отнято у нее».

Вековое владычество государственного закона, помноженное на гипертрофированное его всемогущество во всех буквально сферах человеческого бытия, привело неизбежно к тому, что значение потерпевшего и примирения уменьшалось, а его место прочно занял закон, который благословили стать эталоном справедливости. Несбалансированность правового регулятивного компонента с реалиями социальной жизни привела к тому, что между законом, который в социальной сфере год от года становится малоэффективным, и сужением сферы его повседневной востребованности образовалось пространство регулятивного отчуждения и неприятия. Уголовное право постепенно утратило регулятивную роль в решении конфликтов членов общества, а само по себе стало конфликтом уже между преступником и государством. Охранительная функция в уголовном праве стала главной и подчас единственно известной.

Зайдя в тупик с законодательным регулированием, в котором практически нет места для примирения конфликтующих сторон, мы все чаще и чаще, все сильнее и сильнее обращаемся в никуда с мольбой о поисках альтернатив закону. Отрыв юриспруденции от социальных способов решения споров и конфликтов привел к слепому поиску альтернатив. Особенно ярко это можно увидеть на примерах кризисов государств. Так, в Абхазии в период отсутствия централизованной власти место права заняли возродившиеся правовые обычаи (адаты). В. О. Бобровников отмечает, что в Абхазии 1990-х гг. появились местные суды-святилища (аныха) с практикой очистительной присяги и присуждения денежных компенсаций за причиненный ущерб, ранения и убийства.

В постсоветских и постсоциалистических государствах (особенно ярко -- в Венгрии, России, Украине) в 1990-х гг. участились обращения к криминальным авторитетам для решения конфликтов и для примирения враждующих сторон. М. И. Клеандров назвал это криминальными третейскими судами и определил их преимущества: быстрота, конфиденциальность и исполнимость решений.

Приведенное доказывает, что в час утраты исходящего от государства закона вмиг возвращаются, казалось бы, канувшие в Лету древние институты: частная месть, кровная месть, примирение и изгнание.

Баланс частного и публичного в уголовном конфликте и уголовной ответственности

Мы видим, что, несмотря на противоречивую историю уголовной ответственности, тенденция к оценке преступления сугубо как конфликта потерпевшего и преступника и, как следствие, к их примирению проявляется во все эпохи. Это свидетельствует о неестественности существующих систем, в которых минимизирована или полностью отсутствует фигура потерпевшего и механизмы примирения. Естественно, что расширение сферы примирения в уголовном праве приведет к увеличению компенсаторной составляющей уголовной ответственности. Именно этого так не хватает отечественному уголовному праву и уголовному законодательству. Нужно помнить, что примирение и закон, в том числе и уголовный, не антиподы друг по отношению к другу, они должны действовать солидарно, но каждый в своем формате. В рамках взаимодействия примирения и уголовного закона приоритет должен быть отдан примирению. Там, где имеется надежда на примирение, уголовный закон должен уступить ему дорогу.

Аболиционистские идеи должны кардинальным образом изменить идеологию уголовной ответственности, представление о ее роли и значении в системе социальных, правовых, уголовно-правовых регуляторов. Естественно, что восстановительное правосудие не может и не должно полностью заменить социальный модуль уголовной ответственности в традиционном (привычном для нас) понимании. Хотя недопустима и другая крайность: у государства не должно быть соблазна сохранять публичный характер ответственности буквально по всем уголовным делам.

Уголовный закон находится сегодня в сложном положении. С одной стороны, он всеми силами пытается оправдать предписываемую ему роль суперимперативной отрасли права, что проявляется в сверхкриминализации, появлении неочевидных преступлений, разного рода квазипреступлений. Излишний императив даже для уголовного закона вряд ли оправдан. Отсюда нередко поспешная и потому малоэффективная криминализация не способствует выстраиванию баланса интересов потерпевшего и государства.

С другой стороны, нельзя не оговорить, что медиативные модели все больше и больше занимают умы представителей науки уголовного права, но охотно рассматриваются и в законодательных сферах. Как для одного, так и для другого имеются вполне весомые аргументы. В последнее десятилетие вполне заметными стали медиативные изменения, которые стали обоснованно наполнять мировую и отечественную уголовно-процессуальную и уголовно-исполнительную материю.

В Уголовном кодексе России одна за другой появлялись нормы, медиативные по своей природе. Так, в дополнение к традиционному примирению с потерпевшим добавилось лечение больных наркозависимостью как своеобразная альтернатива традиционному наказанию, новые механизмы прекращения уголовного преследования за преступления в бизнес-сфере при условии возмещения вреда. В сфере исполнения наказания интересы потерпевшего стали учитываться при оценке возможности или невозможности условно-досрочного освобождения.

Медиативные процедуры в уголовном праве, уголовно-процессуальном и уголовно-исполнительном праве могут быть вполне эффективны и понятны обществу, а потому введение медиативного потенциала в публичные и охранительные отрасли вполне оправданно. В этом деле должен быть найден разумный консенсус в системе отношений «преступник-потерпевший», при которых урегулирование конфликтов не будет пущено на самотек, но при этом не должно быть и неоправданного вмешательства государства в эти процессы.

Можно предложить две модели выстраивания такого баланса:

Определить преступления, которые должны быть урегулированы сторонами самостоятельно с участием государства как гаранта. Это не должна быть слепая выборка статей из уголовного кодекса, например по категориям преступлений. Это должна быть выверенная система преступлений, опыт примирения в которых существует у человечества издревле. Например, любые хищения, клевета, нетяжкие случаи насилия. В этих делах потерпевшего в первую очередь интересует реальное и полное возмещение всякого причиненного вреда, а преступника -- возможность исключить «уголовный сценарий».

Такому предложению можно и нужно возразить тем, что уход от ответственности не всегда будет способствовать удержанию преступника от совершения новых деяний. По этой причине целесообразно предусмотреть возможность примирения для совершивших преступления впервые. Оформить такое примирение можно особым соглашением о возмещении вреда, которое будет иметь силу исполнительного документа. Есть и другое «но». Практикующим юристам известны случаи, когда преступник, не желая возмещать вред, отказывается от примирения, понимает, что проще и удобнее «отсидеться» какое-то время в местах лишения свободы, чем платить компенсацию вреда. По этой причине примирение должно стать привлекательным для преступника, что можно сделать, например, путем исключения любых возможных уголовно-правовых последствий (в том числе обусловленных прекращением уголовного дела).

Наряду с перечнем преступлений, которые должны быть урегулированы путем примирения, логично предусмотреть те деяния, по которым может быть примирение -- при согласии обеих сторон.

В силу особой привлекательности некоторых древних уголовно-правовых обычаев инкорпорировать их часть в правовую систему государства. Речь, конечно, идет не о воскрешении талиона и узаконении кровной мести. Однако в той же описанной нами выше системе примирения кровников есть очень позитивный для общества момент: защита права семьи потерпевшего на полное возмещение вреда, которое, к сожалению, до настоящего времени не может гарантировать государство.

Заключение

Многие поколения юристов формировали свое профессиональное сознание под воздействием непререкаемого официального штампа: за совершенное преступление виновный должен нести уголовную ответственность не перед тем, кому причинил вред (ущерб), а перед государством, которое не в малой мере порой повинно в том, что не смогло обеспечить потерпевшему условия безопасной жизни. Мало кто до сегодняшнего дня сомневался, что приведенный постулат является единственно верным. Вместе с тем резонен вопрос, а кто делегировал государству право наказывать или не наказывать того, кто совершил преступление? И еще более сложно ответить на вопрос, кто отнял у потерпевшего от преступления право его наказывать или в необходимых случаях миловать (прощать) его?

Пример описанной выше живучести древних уголовно-правовых обычаев демонстрирует интерес общества к альтернативным способам решения уголовно-правовых конфликтов. Естественно, что такие обычаи запрещать либо даже ограничивать само по себе преступно. Отрадным следует признать стремление государств и общества к введению альтернатив традиционному уголовному, уголовно-процессуальному и уголовно-исполнительному, нередко жестокосердному монстру.

Говоря о проблеме примирения во всех самых разнообразных форматах и сферах его проявления, следует заметить, что успех или неудача той или иной модели примирения во многом зависит от уровня юридического правосознания общества и государства, юридической культуры и, очень важно подчеркнуть, -- юридического образования. Обозначенные векторы, взаимодействуя, создают (должны создавать) солидарный курс на подготовку специалистов юридических направлений, способных оперативно разрешать самые сложные и самые важные вопросы. Только юристы высшей профессиональной пробы, отвечающие международным стандартам доктринального, законотворческого и правоприменительного характера, способны не только противостоять разрушительным вызовам времени, но и служить надежным щитом защиты каждого человека, любой общности людей, общества и государства от нравственной глухоты, правового мракобесия, морального невежества и разлагающего душу морального лицемерия.

Библиография

1. Албогачиева М. С.-Г., Бабич И. Л. Кровная месть в современной Ингушетии // Этнографическое обозрение. - 2010. - № 6. - С. 138-139.

2. Бобровников В. О. Мусульмане Северного Кавказа: обычай, право, насилие. Очерки по истории и этнографии права Нагорного Дагестана. -- М.: Вост. лит., 2002. -- 368 с.

3. Детков А. П. Теоретические и методологические проблемы пенитенциарной конфликтологии. -- Екатеринбург: Издательство УрГЮУ, 2011. -- 356 с.

4. Клеандров М.И. Экономическое правосудие в России: прошлое, настоящее, будущее. -- М.: Волтерс Клувер, 2007. -- 600 с.

5. Ковалевский М. М. Родовой быт в настоящем, недавнем и отдаленном прошлом. Опыт в области сравнительной этнографии и истории права. -- СПб.: Брокгауз -- Эфрон, 1911. -- 312 с.

6. Кристи Н. Пределы наказания / с вступ. ст. А. М. Яковлева, В. М. Когана. -- М.: Прогресс, 1985. -- 176 с.

7. Кудрявцев С. В. Конфликт и насильственное преступление. -- М.: Наука, 1991. -- 174 с.

8. Леонтович Ф. И. История русского права. Вып. 1. -- Одесса: Издание Имп. Новорос. университета, 1869. -- 151 с.

9. Медникова М. Б. Биоархеология детства в контексте раннеземледельческих культур Балкан, Кавказа и Ближнего Востока / Ин-т археологии РАН. -- М.:ClubPrint, 2017. -- 223 с.

10. Пихоя Р. Г. Церковь в Древней Руси, конец X -- первая половина XIII в.: древнерусское покаянное право как исторический источник: дис. ... канд. ист. наук. -- Свердловск, 1974. -- 214 с.

11. Радостева Ю. В. Еще раз о дисбалансе уголовного закона // Общество и право. -- 2019. -- № 4. -- С. 19--22.

12. Самоквасов Д. Я. Курс истории русского права. -- М.: Тип. Имп. Мос. университета, 1908. -- 616 с.

13. Сергеевич В. Лекции и исследования по древней истории русского права. -- СПб.: Типография М. М. Стасюлевича, 1910. -- 680 с.

14. Теория государства и права: учебник для вузов / под ред. В. М. Карельского и В. Д. Перевалова. -- М.: Инфра-М -- Норма, 2001. -- 616 с.

15. Фридланд П. От покаяния к устрашению: теория и практика высшей меры наказания во Франции раннего Нового времени // Вина и позор в контексте становления современных европейских государств (XVI--XX вв.): сборник статей / под ред. М. Г. Муравьевой. -- СПб.: Европейский университет в Санкт- Петербурге, 2011. -- С. 119--134.

16. Юшко О. Вайнахская вендетта. Кровная месть от закона до беспредела // Русский репортер. -- 2010. -- 25 февраля. -- С. 34--41.

17. Baka Peco E. Blood-Feud -- Internally Displacing Because of Life Security Threat // Mediterranean Journal of Social Sciences. -- 2014. -- Vol. 5. -- No 4. -- Pp. 509--515.

18. Christie N. Conflicts as Property // The British Journal of Criminology. -- 1977. -- Vol. 17. -- No 1. -- Pp. 1--15.

19. Darovec D. Blood feud as gift exchange: the ritual of humiliation in the customary system of conflict resolution // Acta Histriae. -- 2017. -- Vol. 25. -- No 1. -- Pp. 57--96.