В «Новой философской энциклопедии», в посвященной данной проблеме статье, констатируется, что диалог культур обычно представляется как взаимодействие культур (Библер, Ахутин, 2010: 659). Излагая учение В. С. Библера о диалоге культур, авторы статьи предлагают учесть ряд аспектов в понимании существа диалога и культур. Не все эти предложения убедительны в плане методологической эвристики. Поэтому кратко прокомментируем предложения В. С. Библера и А. В. Ахутина.
Сразу оговоримся, что едва ли приемлема характеристика диалога культур как проективного понятия, описывающего не диалог эмпирически наличных конкретных культур, а диалог «возможностей бытия культурой» (там же: 660). Подобная концепция межкультурного диалога, относимого не к текущей реальности, а к идеальному миру будущего, разделяется дипломатами (Leeds-Hurwitz, 2014). На наш же взгляд, следует оговаривать различные модальности диалога культур. Так, например, те же В. С. Библер и А. В. Ахутин уверенно говорят о диалоге античной и возрожденческой культур (Библер, Ахутин, 2010: 660). Следовательно, метафора диалога культур вполне применима к исторически состоявшимся культурам.
Важным представляется указание на открытость культуры как субъекта возможного диалога (там же: 659). С учетом культурологического различения открытых и закрытых культур возможны соответствующая идентификация конкретных культур и оценка их способности к диалогу.
В. С. Библер и А. В. Ахутин полагают, что культура как произведение находится в сфере притяжения некоего архетипа -- «число», «атом», «форма», «эйдос» и т. п. (там же: 660). Данный первообраз идентифицирует конкретную культуру и полифонически разыгрывается множеством ее авторов.
Культуру предлагается понимать в качестве произведения-диалога, в котором участвуют автор, исполнители и аудитория. Каждая культура имеет собственное парадигмально-доминантное произведение. Для античности -- это трагедия, в которой переживается катарсис. Для западноевропейского средневековья -- это мистерия «в-(о)круге-храма». Возникает вопрос о том, существуют ли такие доминантные произведения в каждой национальной культуре?
Дифференцированность культуры как композиции определяет ее амбивалентность и, как следствие, неоднозначность, проблематичность самой себя. Поэтому культура вопрошает у будущего, у прошлого, у всех, кто к ней прислушивается (там же). Добавим, что существенной инструментальной функцией диалога считается снятие напряженности в отношениях (Попов, 2005: 70).
Предполагается, что каждая из культур -- античная, средневековая, новоевропейская, -- обладает своей логикой, собственными логическими началами (Библер, Ахутин, 2010: 660). А следовательно -- своими категориями? формами мышления? законами логики? Поскольку разработки в области логики культуры только разворачиваются, то перспективны и исследования логик национальных культур на различных этапах их развития.
Важно отметить, что предложивший концепт диалога культур М. М. Бахтин ассоциировал его с метафорой (Бахтин, 1979: 334-335). Слова «как бы диалог» и выражают отношение М. М. Бахтина к диалогу культур как к метафоре.
Данная метафора обеспечивает когнитивный перенос лингвистического понятия «диалог» в область культурологии. В результате при описании взаимодействия культур мы ориентируемся на выделение собственно диалога как формы взаимодействия. А это обязывает исследователя к привлечению тех дисциплинарных разделов лингвистики, которые изучают феномен диалога.
В языкознании диалогическая речь определяется как первичная, естественная форма речи, состоящая из обмена высказываниями-репликами (Винокур, 1998: 135). Для диалога типичны содержательная и конструктивная связь реплик, включающих вопросы, ответы, пояснения, добавления, возражения и пр.
В связи с этим пониманием представляется необходимым уточнить ряд моментов. Во-первых, диалог -- это не просто взаимодействие (взаимоотношение) культур, а речевое взаимодействие культур. Во-вторых, диалог культур не тождественен межкультурной коммуникации, поскольку последняя может осуществляться неречевыми знаковыми средствами, например, посредством горлового пения, мимики или танца. В-третьих, диалог культур отличен и от межкультурного общения, поскольку последнее включает не только информационный обмен, но и обмен на чувственно-эмоциональном уровне (Leeds-Hurwitz, 2015: 860). Таким образом, о диалоге культур следует говорить только тогда, когда осуществляется содержательный и конструктивный речевой информационный обмен.
Категориальное содержание понятия диалога учитывал М. М. Бахтин. В частности, он обращал внимание на его вопросно-ответное содержание: «Мы ставим чужой культуре новые вопросы, каких она сама себе не ставила, мы ищем в ней ответа на эти наши вопросы, и чужая культура отвечает нам, открывая перед нами новые свои стороны, новые смысловые глубины» (Бахтин, 1979: 335). Таким образом, он указывал на необходимость постановки культурно ориентированных вопросов. При отсутствии таких вопросов нельзя говорить о существовании подлинного диалога культур.
В более общем плане, кроме вопросно-ответного формата диалога культур, важно учитывать наличие способности к диалогу. Для этого культура должна обладать способностью взаимодействовать в речевой, содержательной форме, иначе говоря, быть говорящей, не-молчащей культурой.
Важно также отметить, что «разговор культур» должен осуществляться в режиме именно диалога, а не монолога. Даже обмен монологами может не составлять диалог, если не имеет конструктивного, взаимообогащающего содержания.
Таким образом, «в своем разговоре» культура призвана быть субъектно-ориентированной. Ее должна интересовать и привлекать субъектность чужой культуры в ее самоценности, значимость специфических для нее вопросов и возможный информационный вклад в разрешение вопросов, поставленных собственной культурой.
Урянхайский и другие вопросы тувинской культуры
В качестве примера культурно значимого вопрошания в отношении тувинской культуры можно рассматривать урянхайский вопрос (Моллеров, Март-оол, 2013; Василенко, 2015; Кузьмин, 2018). Это условное, принятое в дипломатии и исторической литературе обозначение комплекса международных противоречий XVII -- начала XX веков, выразившихся в споре России, Китая и Монголии о территориальной принадлежности Урянхайского края, а также в отношении возможности государственного самоопределения тувинского народа.
Урянхайский вопрос появился в рамках решения пограничного вопроса, возникшего между Российской империей и империей Цин. Следовательно, это вопрос не относится к категории вопросов, поставленных собственно в тувинской культуре. Но в поисках того или иного варианта его решения соперничающие стороны обращались к тувинской элите, различные фракции которой по соображениям предпочтений хозяйственной выгоды, этнического происхождения, религиозной и языковой общности или исторической перспективы давали разные ответы.
Вовлечение в диалог содействовало становлению субъектности тувинского народа. Это способствовало решению урянхайского вопроса в его первоначальной постановке путем образования Тувинской Народной Республики, которая в период с 1921 по 1926 годы официально называлась Танну- Тува. Поэтому оправданным представляется говорить о тувинском варианте решения этого вопроса (Самдан, 2019).
Разрешение и снятие урянхайского вопроса выдвинуло на повестку дня так называемый тувинский вопрос. Он состоял в серии аргументированных обращений руководства Тувинской Народной Республики к правительству СССР с просьбами о присоединении (Отрощенко, 2017). В конечном счете этот вопрос был также разрешен -- вхождением Тувы в 1944 г. в состав СССР (Хомушку, 2002; Отрощенко,2017).
Распад Советского Союза в 1991 г. не прошел бесследно для Тувы. В этот период здесь проходили многочисленные дискуссии о перспективах развития республики, в том числе о ее политическом статусе. Главный тувинский вопрос начала 1990-х годов можно обозначить как вопрос тувинского суверенитета. В конституции республики 1993 г. предусматривалась возможность выхода из состава России, и ученые всерьез обсуждали перспективы такого сценария (Балакина, Анайбан, 1995: 121-122).
Какой же вопрос сейчас больше всего волнует политиков и тувинскую общественность? В обобщающей мнение экспертов на эту тему публикации с красноречивым названием «Тувинский вопрос номер один» Глава республики Ш. В. Кара-оол таковым предлагает считать подготовку плана социально-экономического развития республики до 2025 годаТувинский вопрос номер один [Электронный ресурс] // Клуб регионов: сетевое издание. 2019. 25 июля. URL: http://dub-rf.ru/17/detail/3315(дата обращения: 26.09.2o20).. Понятно, что это чисто управленческая процедура. Более конкретно, речь идет, прежде всего, о создании трансграничного транспортного «меридиана» (транспортного коридора), включающего строительство железной дороги Курагино -- Кызыл и последующего ее продолжения в Монголию и Китай. Этот проект, как предполагается, выведет экономику Тувы из депрессии.
В предложенной интерпретации данный вопрос можно считать вариацией другого вопроса «Возможна ли модернизация Тувы?» (Ламажаа, 2011: 219). Он имеет социокультурное измерение, если учесть лимитрофное положение Тувы на пограничье российской и китайской цивилизаций. Как показывает международный опыт, модернизация в таком случае блокируется из-за геополитической незаинтересованности в этом великих цивилизаций. Поэтому временный, паллиативный выход Ч. Ла- мажаа видит в персональной модернизации тувинцев.
Впрочем, далеко не очевидно, что это основной вопрос тувинской культуры -- социокультурный эквивалент, например, традиционных вопросов русской культуры «Кто виноват?» и «Что делать?» Поэтому исследования по выявлению основных вопросов тувинской культуры не могут ограничиваться упомянутыми выше и должны быть, по нашему мнению, продолжены.
Открытость к диалогу
Создание упомянутого выше трансграничного транспортного коридора обсуждается уже более десятилетия и вызывает определенные опасения у части населения Тувы (Кан, 2010; Бегзи, 2011). В некоторой степени это объясняется исторически сложившейся относительной закрытостью тувинского общества.
Прежде всего, Тува изолирована транспортно-географически. Кроме того, жесткую политику тотальной изоляции населения Урянхайского края в свое время проводила империя Цин. Потом ситуация изменилась. Переориентация Тувы на СССР в определенной мере открыла общество для диалога с русской культурой. Но в составе советского государства общая изолированность также сохранялась. Во-первых, сам Советский Союз был в целом закрытым обществом. Во-вторых, поскольку республика относилась к приграничным территориям, доступ в нее иностранцев был закрыт. Да и применительно к современности констатируется, что «для этнической культуры постсоветского этапа истории Тувы характерна замкнутость в ценностном отношении на себе самой» (Karelina, 2018: 226).
С точки зрения типологии культур важно учитывать наличие расположенности культур к диалогу, то, «насколько они открыты для других» (Тетдоева, 2010: 189). Очевидно, что тувинская культура относится к категории сравнительно закрытых культур. Это затрудняет организацию межкультурного диалога, так как открытость признается важнейшим его условием. Что же предпринять в этих условиях?
Выше уже говорилось, что ЮНЕСКО ориентирует на выявление у культур общих элементов и совместных целей. Предпосылкой такого выявления выступает уважительное и заинтересованное отношение к собственной культуре, ее более глубокое познание. В известной смысле, требуется своего рода тувинофильство (тувинское почвенничество) как культурное движение. Более глубокое постижение основ собственной культуры способствует формированию духовных ресурсов, позволяющих оказывать помощь другим культурам и активизировать диалог с ними.
Ю. М. Лотман замечал, что необходимым условием диалога между культурами является взаимная заинтересованность его участников, взаимное влечение - вплоть до взаимной «любви» (Лотман, 2010: 269). Говоря о тувинофильстве, мы фактически и выделяем феномен такой любви.
Напомним, что российскому славянофильству предшествовали другие, более ранние увлечения -- грекофильство, латинофильство, полонофильство и т. д. К сожалению, нельзя сказать, что эти увлечения были взаимными и диалог этнокультур действительно существовал.
В тувинской истории в качестве подобных влиятельных настроений выделяются монголофильство и русофильство (Отрощенко, 2020). Отмечаются симпатии к китайской и тибетской культурам. Среди тувинцев очень высок уровень симпатии к японцам. Это настроение, по результатам наших массовых этносоциальных исследований, проведенных в Туве в 2002-2003 годах, отметили 60% респондентов (Попков, Тюгашев, Костюк, 2006: 29). В настоящее время среди тувинцев популярна корейская культура, что в значительной степени определяется целенаправленной политикой Южной Кореи по ее пропаганде.
В целом можно говорить о симпатии тувинцев к родственным и близким по различным линиям азиатским культурам. Но предпосылки для диалога, как мы видим, имеются в отношении культур только некоторых народов Азии.
Культуры говорящие и культуры молчащие
Использованное выше различение открытых и закрытых культур (обществ), восходящее к идеям А. Бергсона (обзор этой традиции см.:Gontier, 2015), ориентируется на методологическую возможность отнесения тувинской культуры к тем или иным типам культуры. Типологии культуры конструируются по самым разным основаниям (Chanchani, Shantapriyan, 2009; Коломиец, 2012). Но конечный смысл типологизации культур заключается в определении их идентичности, позволяющей затем определить подходящие для них стратегии развития (Косарская, 2015). Применительно к тувинской культуре предприняты только первые попытки ее идентификации на базе некоторых известных типологий (Ламажаа, 2011: 244; Тюгашев, Попков, 2017; Попков, Тюгашев, 2019). Поэтому представляют интерес типологии культур, значимые в контексте проблемы диалога.