В этих статьях Устава явственно выступает традиционная двойственность в отношении сибирских аборигенов. Понятие «инородец» (этническое определение) и прежний его аналог «ясачный» (податное состояние) сливаются и, как прежде, обозначают сословную принадлежность народов Сибири. Сословная принадлежность (хотя в ней обозначен этнический маркер) подменяет собой этническую. Возможность перехода из сословия инородцев, например, в сословие мещан так же естественна, как, например, из государственных крестьян в купцы. Таким образом, Устав сохранил прежние условия для перманентного этнического подпитывания русских Сибири: переход «инородцев» в «русские» сословия медленно, но верно должен был сопровождаться изменениями образа жизни, а значит, и всего этнокультурного комплекса, даже если не сопровождался ассимиляцией.
Сибирские аборигены достаточно часто пользовались этим правом. Так, Указом Иркутского губернского правления в 1824 г. в городские общества в Иркутском уезде было перечислено, согласно их желанию, 14 бурят, в Верхнеудинском - 38, в Нерчинском - 16, а всего 68 мужчин. Этот процесс протекал в течение всего XIX в. В 1828 г. были перечислены в иркутские мещане крещеные кудинские буряты (6 человек), жившие в городе и ранее. В 1835 г. пятеро селенгинских бурят были приняты в мещане г. Кяхты и т.д. К 1857 г. число бурят, живших в местном градском обществе, достигло 88 человек [17. С. 150].
Во второй половине ХХ в. продолжался рост численности переселенцев из Европейской России, увеличивалось число смешанных поселков. С преобладанием денежных выплат все больше сибирских аборигенов становилось в русских деревнях, где они нанимались на разные работы. В результате тесных контактов усиливались аккультурационные процессы, и часть аборигенного населения постепенно переходила на русский язык и русскую культуру, а некоторые меняли и сословную принадлежность. Так, в Кизильской степной думе (Енисейская губерния) с 1837 по 1850-е гг. в крестьяне Ужурской и Балахтинской волостей Ачинского округа перешло 86 аборигенных семей. С 1833 по 1860 г. крестьянское сословие только одной Ужурской волости пополнилось 113 домохозяевами-инородцами [18. С. 187-189].
Важно отметить что во второй половине XIX - начале XX в. меняется территория расселения новых переселенцев: если в XVII в. и несколько позднее основным полем столкновения интересов русских и аборигенов являлась таежная зона, то теперь оно окончательно переместилось в сибирские степи и лесостепи. Меняется и их этнический состав - из изучения районов их выхода следует, что выходцы из Приуралья и Европейского Севера, в XVII в. составлявшие основную долю всех мигрантов, в начале XX столетия превратились в малозаметный «ручеек»: соответственно 5,6 и 0,5%. Теперь резко превалируют уроженцы Малороссии (24,2%), Черноземья (24%), Новороссии (17,4%) и западных губерний (15,8%) [19. С. 47].
С этнокультурной точки зрения это был новый для Сибири тип, ибо развитие и формирование русских в европейской России определялись несколько иными внутренними и внешними факторами и этническими процессами, нежели в Сибири. В отличие от мигрантов XVII и даже XVIII в., переселенцы начала XX в. испытывали подсознательный страх перед «необъятной неведомой страной», труднее вписывались в сибирскую природно-климатическую среду и приспосабливались к ней. Они не имели опыта и традиций повседневного общения с иноэтничным населением, а потому чаще всего относились к аборигенам с опаской и пренебрежением, видя в них «непонятных конкурентов». Новая переселенческая волна не обладала сколько-нибудь заметным следом «евразийского ментального наследия», которое отличало первых русских в Сибири, способствуя скорому установлению прагматичных межэтнических отношений, не оставляя места страху или, напротив, высокомерию в восприятии аборигенов.
В то же время новопоселенцы имели более оформленное этническое самосознание, особенно малороссы с их стремлением к известной внутренней замкнутости и устойчивым этнокультурным стереотипом, что не могло не сказаться как на восприятии аборигенов Сибири, так и на отношении к ним, усиливая этнокультурную оппозицию «свой-чужой». В этой связи, например, новокрещеные инородцы алтайских дючин, жившие в миссионерском селении Онгудай Бийского уезда Томской губернии, так описывали динамику своих взаимоотношений с русскими в общественном приговоре от 28 марта 1899 г.: «...Уже лет 20 назад мы организовали из себя в Онгудае селение с сельскими управами... Тогда жили среди нас 3 двора крестьян Алтайской волости, жили в мире и согласии, не было притеснений и не было различия, как ныне “русский-ясачный”. Впоследствии... понаехали крестьяне-новоселы... из разных мест», и теперь хотят сами организовать в Он- гудае сельское общество. Но от этого «враждебность примет широкие размеры: утеснения и захват наших земель усилятся» [20. Л. 8 об.-9].
На возрастание социальной и национальной нетерпимости на юге Енисейской губернии в начале XX в. указывали члены Енисейской духовной миссии [21. С. 13]. В конце XIX в. конокрадство, распространенное в Абаканской степи, спровоцировало массовые погромы инородцев переселенцами.
Впечатляющая картина изменившихся отношений между русскими (прежде всего, переселенцами) и аборигенами развернута в Отчете Алтайской духовной миссии за 1912 г. «Здешний русский смотрит на алтайца как на предмет наживы, - отмечалось в нем. - Он для него мразь, ничтожество, орда дикая, которую не грех обижать и даже убить... Решение переселенческого вопроса принесло Алтаю только вред. Алтай стал заселяться подонками русского общества. Пьянство, воровство, убийство, грабежи - вот плоды “просвещения” переселившихся на Алтай “культуртрегеров- русских”... Притесняются даже старожилы». И далее: «С нескрываемым презрением относятся переселенцы к инородцам, называя их в глаза “собаками”. Такое отношение новоселов к инородцам, недовольных к тому же нарезкой земли, вызвало среди инородцев недоверие к русским вообще» [22. С. 550].
Этнокультурная пестрота Сибири вызывала у переселенцев растерянность, раздражение, увеличивала неприязнь к «не нашим», обостряя любые контакты не только с инородцами, но и с русскими старожилами. Набиравшая силу межэтническая нестабильность вела не только к распространению ксенофобских, шовинистических настроений в широких слоях русскоязычного населения, но и к организационному их оформлению на местах. К 1916 г. в переселенческих крестьянских волостях образовалась целая сеть отделений Союза Михаила Архангела, что не могло не беспокоить губернские и уездные власти. Члены Союза имелись, например, в Романовской, Черно-Ануйской и других волостях Бийского уезда Томской губернии.
Общая социальная маргинализация населения России и Сибири часто переливалась в ощущение собственного национального превосходства. Такие метаморфозы общественной психологии вызывали тревогу в образованных и мыслящих кругах Сибири. На состоявшемся в апреле 1916 г. в Иркутске Первом Областном съезде представителей городов была принята специальная резолюция по национальному вопросу, где, в частности, указывалось, что «за последнее время... усиливаются попытки разжигать национальную рознь в России и что вследствие этого и в Сибири, чуждой до сих пор этой национальной розни, замечаются попытки возложить вину за общие расстройства жизни на отдельные национальности» [23]. Вот тогда-то и произошло окончательное переосмысление термина «инородцы» - из нейтрального показателя сословной принадлежности он трансформировался в показатель «иного», «нерусского» происхождения, наполнился презрением и негативным содержанием.
Распространение и укрепление европейских идей эволюционизма среди российской образованной элиты, тенденции на закрепление русификаторской политики властными структурами во второй половине XIX - начале XX в., вызвавшие ответную реакцию части нерусских народов Российской империи, выразившуюся в политизации их этнического самосознания, обострили оппозицию «свой-чужой» на этнокультурном уровне во всей Российской империи, с одной стороны. С другой стороны, архаизация сибирского аборигенного общества позволяла умозрительно переносить на него ранние стадии развития человечества, к тому же у части переселенцев в Сибирь второй половины XIX - начала XX в, не имевших опыта широких межэтнических контактов, культура и образ жизни сибирских народов вызывали неприятие, что усиливало раскол российского общества. Евразийские черты российской государственности постепенно размывались европейским влиянием, соответственно, трансформировалось и восприятие народов Сибири от «людей», «ясашных людей» через двойственное «инородцы» к образу «дикарей», «собак», к проявлению по отношению к ним неприятия, высокомерия и даже враждебности.
сибирь аборигенный социум этнический
Список источников
1. Демин М.А. Коренные народы Сибири в ранней русской историографии. Барнаул ; СПб.: Изд-во Барнаул. пед. ун-та, 1995. 197 с.
2. Шерстова Л.И. Концепция фронтира в освоении русскими Сибири // Вестник Томского государственного университета. 2018. № 426. С. 217-222.
3. Государственный архив Томской области (ГАТО). Ф. 144. Оп. 1. Д. 54.
4. ГАТО. Ф. 2. Оп. 2. Д. 56.
5. Устав об управлении инородцев // Полное собрание законов Российской империи (ПСЗРИ). СПб., 1830. Т. XXXVIII. С. 394^16.
6. Свод законов Российской империи, повелением государя императора Николая Павловича составленный. СПб., 1833. Ч. IV, V.
7. Хомяков А.С. О старом и новом. М.: статьи и очерки / сост. Б.Ф. Егорова. М.: Современник, 1988. 462 с.
8. Наказ Евдокиму Баскакову // Сборник кн. Хилкова. СПб., 1879. 579 с.
9. Миллер Г.Ф. История Сибири. М.: Вост. лит., 1999. Т. 1. С. 697 с.
10. Материалы по истории Хакасии XVII-XVIII вв. / под ред. В.Я. Бутанаева, А. Абдыкалыкова. Абакан: Хакас. гос. ун-т, 1995. 250 с.
11. Кашкин В.И. Железоделательная промышленность Кузнецкого края в XVII-XVIII веках // Проблемы истории докапиталистических обществ. М., 1934. № 9-10. С. 79-110.
12. Георги И.Г. Описание всех обитающих в Российском государстве народов и их житейских обрядов, обыкновений, одежд, жилищ, упражнений, забав, вероисповеданий и других достопамятностей. СПб., 1792. Ч. II. 178 с.
13. Вербицкий В. Алтайские инородцы. М.: Скоропеч. А.А. Левенсон, 1893. XIV, 221 с.
14. Аравийский А.Н. Шория и шорцы // Труды Томского областного краеведческого музея. Томск, 1927. Т. I. С. 124--138.
15. Адрианов А.В. Путешествие на Алтай за Саяны, совершенное в 1881 году по поручению Императорского Русского географического общества. СПб., 1886. 276 с.
16. Потапов Л.П. Очерки по истории шорцев. М.-Л.: Изд-во Акад. наук СССР, 1936. 260 с.
17. Залкинд Е. М. Общественный строй бурят XVIII и второй половины XIX века. М.: Наука, 1970. 399 с.
18. Ярилов А.А. Кизильцы и их хозяйство. Юрьев: тип. К. Маттисена, 1899. 366 с.
19. Русские / отв. ред. В.А. Александров, И.В. Власова, Н.С. Полищук. М.: Наука, 1997. 827 с.
20. ГАТО. Ф. З. Оп. 45. Д. 244.
21. Енисейские Епархиальные ведомости. 1919. № 9-10.
22. Томские Епархиальные ведомости. 1913. № 14. С. 550-558.
23. Сибирская мысль. Красноярск. 1916. № 12. 19 апр.
References
1. Demin, M.A. (1995) Korennye narody Sibiri v ranney russkoy istoriografii [Siberian indigenous people in early Russian historiography]. Barnaul; St. Petersburg: Barnaul Pedagogical University.
2. Sherstova, L.I. (2018) The concept of the frontier and the Russian development of Siberia. Vestnik Tomskogo gosudarstvennogo universiteta -- Tomsk State University Journal. 426. pp. 217-222. (In Russian).
3. The State Archive of Tomsk Region (GATO). Fund 144. List 1. File 54.
4. The State Archive of Tomsk Region (GATO). Fund 2. List 2. File-56.
5. Russia. (1830) Ustav ob upravlenii inorodtsev [Statute for the governing of Non-Slavs]. In: Polnoe sobranie zakonov Rossiyskoy imperii (PSZR1) [Complete Legislature of the Russian Empire]. Vol. 38. St. Petersburg: [s.n.]. pp. 394-416.
6. Russia. (1833) Svod zakonov Rossiyskoy imperii, poveleniem gosudarya imperatora Nikolaya Pavlovicha sostavlennyy [The Code of Rusian Empire Laws under the reign of Nikolai Pavlovich] (PSZ)]. St. Petersburg: [s.n.].
7. Khomyakov A.S. (1988) O starom i novom: Stati i ocherki [On the old and the new. Articles and essays]. Moscow: Sovremennik.
8. Khilkov G.D. (1879) Sbornikkn. Khilkova [Prince Khilkov's Collection]. St. Petersburg: Tip. Panteleevykh.
9. Miller G.F. (1999) Istoriya Sibiri [The History of Siberia]. Vol. 1. Moscow: Vost. lit.
10. Butanaev V.Ya., Abdykalykov A. (1995) Materialy po istorii Khakasii XV11-XV111 vv. [Materials on the Khakassia history of the 17th - 18th centuries]. Abakan: Khakassia State University.
11. Kashkin V.I. (1934) Zhelezodelatel'naya promyshlennost' Kuznetskogo kraya v XVII-XVIII vekakh [Kuznetsk regional iron making industry in the 17th - 18th centuries]. Problemy istorii dokapitalisticheskikh obshchestv. 9-10. pp. 79-110.
12. Georgi I.G. (1792) Opisanie vsekh obitayushchikh v Rossiyskom gosudarstve narodov i ikh zhiteyskikh obryadov, obyknoveniy, odezhd, zhilishch, uprazhneniy, zabav, veroispovedaniy i drugikh dostopamyatnostey [Description of all peoples living in the Russian state, their customs, traditions, dresses, dwellings, studies, leisurements and other things]. Vol. 2. St. Petersburg: [s.n.].
13. Verbitskiy V. (1893) Altayskie inorodtsy [Altai non-Slavs]. Moscow: Skoropech. A.A. Levenson.
14. Araviyskiy A.N. (1927) Shoriya i shortsy [Shoria and its people]. Trudy Tomskogo oblastnogo kraevedcheskogo muzeya. I. pp. 124-138.
15. Adrianov A.V. (1886) Puteshestvie na Altay za Sayany, sovershennoe v 1881 godu po porucheniyu Imperatorskogo Russkogo geograficheskogo obshchestva [Journey to the Altai behind Sayany mountains made in 1881 by order of theRussian Geographical Society]. St. Petersburg: [s.n.].
16. Potapov L.P. (1936) Ocherki po istorii shortsev [Reports on Shoria people's history]. Moscow: Leningrad: USSR AS.
17. Zalkind E.M. (1970) Obshchestvennyy stroy buryat XV111 i vtoroy poloviny X1X veka [The Buryat social structure in the 18th and the second half of 19th century]. Moscow: Nauka.
18. Yarilov A.A. (1899) Kizil'tsy i ikh khozyaystvo [The Kizil peoples and their economy]. Yuriev: K. Mattisen.
19. Aleksandrov V.A., Vlasova, I.V. & Polishchuk, N.S. (eds) (1997) Russkie [The Russians]. Moscow: Nauka.
20. The State Archive of Tomsk Region (GATO). Fund Z. List 45. File 244.
21. Eniseyskie Eparkhial'nye vedomosti. (1919) 9-10.
22. TomskieEparkhial'nye vedomosti. (1913) 14. pp. 550-558.
23. Sibirskaya mysl' (Krasnoyarsk). (1916) 12. 12th April.