Трансформация восприятия народов Сибири в историческом контексте русской колонизации XVII - начала XX в.
Людмила Ивановна Шерстова
Аннотация
На основе анализа различных видов источников выявляются факторы, определявшие восприятие русскими аборигенных народов Сибири на протяжение XVII - начала XX в. Показано, как под влиянием развития российской государственности, формирования русской идентичности, распространения эволюционных идей трансформировался образ народов Сибири, складывались этнические стереотипы.
Ключевые слова: аборигенная политика в Сибири, сибирские этносы, ясачные, инородцы, славянофильство, модернизационные процессы.
Abstract
Transformation of the Siberian peoples perception in historical context of Russian colonization from XVII Century to the beginning of XX century
Lyudmila I. Sherstova
During the process of Siberia colonization, the aboriginal peoples were being included into socioeconomic structure of the State and were developing into a special Russian tax paying estate, which special feature was the obligation to pay yasak - tax in furs. In Siberia the estate membership was the same with ethnic affiliation, not to a separate ethnos, but to all the aboriginal population. In XVII - XVIII centuries the most commonly used term to refer to the aborigines was “people”, “yasak [paying] people” or simply “yasachnye [literally, those who pay yasak]”. This affirmation could not become a basis for any kind of derogative or lordly attitude, thus eliminating any forms of xenophobia. It was the sequence of ambiguity in dichotomy “we-they” in minds of Russian people and authorities.
The term “inorodets” [the one who was born somewhere else], or non-Slav was included into judicial practice after the implementation of “Non-Slav governing Statute” (1822). This term manifested non-Slav affiliation of the Siberian peoples, rather than non-Russian, and signalized the implementation of ethnic division in the Russian state judicial practice. But the definition “inorodets” or non-Slav was blurred and meant primarily belonging to the estate. Therefore, some groups of Russian settlers in Siberia were considered as “non-Slavs”. Such interest to the ethnic composition of the Empire was not only determined by the European ideas of nation state as a stage of nation development, or by developing freedom movements in German and Slavic-speaking peoples of Europe, but also by the development of Russian national identity which developed later into Slavophilism. The consequence of Evolutionism ideas proliferation among the educated Russian nobility was the identification of Siberian peoples with the early stages of mankind development. The archak nature of the way of living of Siberian peoples led to the understanding of their lifestyle as that of at the early stages of development.
By the second half of XIX - beginning of XX century the composition of Russian settlers had changed: they did not have any inter-ethnic contacts experience, the culture and lifestyle of Siberian peoples provoke misunderstanding among Russians, and agricultural tensions resulted in conflicts. Eurasian image and Russian mentality features had been gradually blurring, and thus the perception of aboriginal peoples changed from neutral “the peoples” through ambivalent “inorodets” to the image of savages which led to attitude of dislike, lordliness and even disparaging to them.
Keywords: aboriginal policy in Siberia, Siberian ethnos, fur tribute, non-Slavs, Slavophilism, modernization processes
Проблемы современной национальной политики любого государства невозможно рассматривать вне исторического контекста и понимания наличия различных тенденций в ее осуществлении, их наложения, взаимопроникновения, вследствие чего она как приобретала противоречивый характер, так и содержала в себе синкретичные формы. Изучение направленности и содержания аборигенной политики в Сибири, ее результативности и последствий ее осуществления возможно с учетом тех трансформаций, которые были присущи российскому государству, переживавшему на протяжении XVII - начала XX в. процесс формирования собственной идентичности, связанный с постепенным угасанием Московской государственности, испытавшей ордынское влияние, и нарастанием европейских элементов в политической, социальной, культурной жизни, приведших к утверждению Российской империи как вполне европейской страны. В этой связи актуализируется проблема восприятия русской властью и европейскими переселенцами аборигенных народов Сибири, так как это обстоятельство существенно влияло на систему сибирского управления и межкультурные коммуникации.
Следует заметить, что каких-то продуманных и идеологически обоснованных действий по отношению к зауральскому населению в ранний период русской колонизации ни у власти, ни у промышленников, осваивавших новые территории, не было. Установка, зафиксированная в «Повести временных лет», о том, что за Уралом «людье есть», ведущие свое происхождение, как и население Древней Руси, от Иафета, сына Ноя [1. С. 10-22], не могла стать основой для пренебрежительного, высокомерного отношения, исключала какие-либо проявления ксенофобии. Отсюда минимальные сведения об особенностях образа жизни и культуре сибирских народов в ранних русских документах, так как граница «свой-чужой» была заметно размыта.
Население древней и средневековой Руси, освоившее лесную, лесостепную и лесотундровую зоны, существенно трансформировало свой образ жизни и основные занятия: переселившиеся к Белому морю, оставив земледелие, занялись зверобойным промыслом и рыболовством. К тому же для новгородцев, а позже и москвичей, издавна контактировавших с неславянским населением Восточно-Европейской равнины, встреча с зауральскими народами, также говорившими на языках уральской и алтайской языковых семей, занимавшихся охотой, рыболовством, скотоводством, не сопровождалась культурным шоком. Уральские горы, вплоть до начала XVIII в. не воспринимавшиеся как граница между Европой и Азией, были просто «Камнем», за которым шли такие же привычные леса и степи и существовали разнообразные культуры.
Уже эти обстоятельства предопределили существенные отличия колонизации Сибири русскими от аналогичных процессов, связанных с освоением Нового Света европейцами, для которых встреча с местными народами стала серьезной ментальной проблемой, когда под сомнение ставилось само наличие у них души, а чтобы признать их равными себе, потребовалось не одно столетие. Океаны, отделявшие Европу от новых земель, выступали зримой границей между ними. Важно также заметить, что, хотя Россия формировалась как централизованное государство, ставшее империей, она изначально была полиэтничной, и само ее существование во многом зависело от социальных, политических и культурных компромиссов как между властью и населением, так и между народами, ее населявшими.
Европейские государства выходили из Средневековья не только как централизованные, но и как моноэтничные и, более того, - национальные государства, т.е. у них культурные, этнические границы совпадали с политическими. Это, конечно, не исключало проживания в них этнических меньшинств, но последние подвергались существенной аккультурации. Выражением процессов формирования государств-наций стал лозунг Великой французской революции: «Один народ, один язык, одно государство». Христианская исключительность европейцев по отношению к народам иных религиозных воззрений по мере секуляризации религии уступала место культурному превосходству, опиравшемуся на идеи эволюционизма, приобретавшему черты европоцентризма и национального превосходства. Не имея опыта повседневных мирных контактов с носителями иных культурных традиций, пронизанные ощущением собственного цивилизационного превосходства, европейские колонисты в основной своей массе несли в Новый Свет дух нетерпимости и ксенофобии. Формирующаяся американская нация для утверждения собственной идентичности, отличной от европейской, тем не менее использовала теорию цивилизационного превосходства и по отношению к аборигенному населению, проведя четкую границу - фронтир - между цивилизацией и дикостью, обосновав политику жесткого вмешательства в образ жизни индейских этносов. Поэтому попытки не просто сравнивать, а отождествлять движение русских за Урал и европейскую колонизацию Нового Света или Австралии, их отношение к аборигенному населению не просто бессмысленны, но и методологически необоснованны - перед нами две модели межкультурных коммуникаций, следствие разных цивилизационных линий развития [2. С. 217-219].
Для того чтобы понять, как вырабатывались принципы взаимодействия власти с народами Сибири, как складывались межэтнические и межкультурные отношения, важен контекст как собственно российской, так и аборигенной истории, что позволит установить некие константы, схожие в культуре как пришлого, так и местного населения. Такой подход актуализирует проблему ордынского наследия в московской государственности и дает ответ на вопрос о причинах столь стремительного продвижения к Тихому океану. Понимание того, что на формирующийся менталитет русских, на складывание их государственности серьезное влияние оказал монгольский период их истории, позволяет обозначить черты их евразийского облика, который формировался вследствие усвоения ими ордынского опыта, истоками которого была государственность кочевых империй степей Евразии [2. С. 220-222].
Вместе с тем важно и то, что в Сибири русские столкнулись с тюркоязычными и монголоязычными аборигенными народами, предки которых и образовывали эти империи. И хотя вследствие исторических причин средневековые традиции ранней государственности у них деградировали и были размыты, тем не менее существование Сибирского ханства, княжеств енисейских киргизов, активность якутских тоенов и бурятских тайшей, в сферу влияния которых было вовлечено фактически все аборигенное сибирское население, за исключением самого северо-востока, создавало уникальную историческую коллизию - встречу на сибирской территории двух имевших общие черты культурно-цивилизационных общностей - русских и аборигенов.
К этому следует добавить, что сибирские народы с самого начала присоединения Сибири и в ходе последнего тут же включились в социально-экономическую структуру государства через объясачивание и двигались по пути оформления особого российского податного сословия, во многом сходного с прочими, но и с явными отличиями, обусловленными особым характером налогообложения в виде выплаты ясака - дани пушниной. В Сибири складывалась ситуация, при которой сословная принадлежность совпадала с этнической, но не конкретного сибирского народа, а всего ее аборигенного населения. Однако такое совпадение не было универсальным - в XVII и даже в конце XVIII в. некоторые группы русских поселенцев также именовались «ясачными», а позже - «инородцами».
В этой связи показательна ситуация, связанная с сословным определением русских беглецов в Алтайских горах - «каменщиков», которые на выдвинутых ими властям условиях вновь были приняты в российской подданство. В 1792 г. «каменщики» в качестве «ясашных» официально заняли свое место в сословной структуре империи. После образования в 1804 г. Томской губернии Бухтарминская ясачная волость была причислена к Бийскому округу. Согласно «Уставу об управлении инородцев» (1822), «ясашные», бывшие «каменщики», официально стали именоваться по названию сословия - «инородцами», а Бухтарминская ясачная волость была переименована в Бухтармин- скую инородную управу и в 1824 г. насчитывала 275 ревизских душ [3. Л. 62]. Решением Второй ясачной комиссии (1830-е гг.) сословный статус и название органа управления были сохранены. Русские по происхождению бухтарминцы официально считались «инородцами», так как сохранялся вид тягла сибирских аборигенов - ясак. Несмотря на законодательно запрещенную возможность включения в свой состав новых беглецов, в 1849 г. Бухтарминская инородная управа насчитывала уже 411 ревизских душ [4. Л. 1167], а к концу XIX в. - 872 ревизских душ, расселенных в основном в бассейне Бухтармы, в деревнях Сенной, Быковой, Малонарымской, Верх-Бухтарминской, Язовой, Фыкальской и т.д. И только в 1876 г. было восстановлено соответствие сословного состояния этой группы и их этнической принадлежности, когда Бух- тарминская инородная управа была преобразована в Верх-Бухтарминскую крестьянскую волость, а «инородцы» Бухтармы официально стали именоваться «крестьянами» и на них были распространены обязанности и виды податей, определенные для русских крестьян Сибири. Этот факт наглядно показывает, что как власть, так и сибирское население в большей степени волновал сословный статус, нежели этническая принадлежность, что является показателем слабо выраженной этнокультурной оппозиции «свой-чужой», размытости русской идентичности как в ранний период русской колонизации, так и в более позднее время.
Взаимоотношения власти и аборигенного социума Сибири развивались в направлении унификации последнего с крестьянской общиной. Это особенно отчетливо проявилось после земской реформы XVIII в., когда на земские уездные суды и земских исправников были возложены административно-контрольные функции по отношению к аборигенам, а процедура выбора должностных лиц в ясачных волостях мало чем отличалась от аналогичных в крестьянских.
Но наиболее важным как для аборигенного общества, так и для государственных органов управления было принятие в 1822 г. «Устава об управлении инородцев», подготовленного М. Сперанским и Г. Батень- ковым. В этом документе излагались основные права и обязанности сибирских народов [5]. В Уставе впервые в качестве официального термина для наименования сибирских аборигенов вводится слово «инородцы». Позднее, в «Своде законов Российской империи», было дано определение этому понятию: «Под именем инородных разумеются все племена нероссийского происхождения, в Сибири обитающие» [6. C. 358].
Появление такой трактовки знаменательно. В XVII- XVIII вв. для обозначения сибирских аборигенов чаще всего употреблялись слова «ясачные люди», либо просто «ясачные», в начале XVIII в. к ним добавились «иноземцы», «иноверцы». Все три термина (особенно первый и наиболее устойчивый) никак не выделяли сибирское коренное население в этническом плане среди прочих народов государства, а отражали либо его податной статус, либо неправославное вероисповедание, либо, наконец, место обитания за пределами Европейской России [1. С. 102-103]. Термин «инородец» обозначил внимание законодателя на национальной - не русской, а инородной - принадлежности человека и знаменовал собой внесение этнического разделения в юридическую практику Российского государства.
Это было обусловлено не только влиянием европейских идей о национальных государствах как этапе развития государственности или разворачивающимися национальными движениями среди немецкоговорящего и славянского населения Европы, но и внешним проявлением нарождавшегося русского национального самосознания. Последнее наиболее явственно было представлено в славянофильстве и несло в себе положительный эндогенный заряд. Славянофильство отражало поступательный ход консолидационных процессов внутри русского этноса со всей характерной для такого этнического состояния акцентировкой внимания «на народной самости». Однако этническая консолидация русских шла вяло. В их сознании по-прежнему сохранялись некоторые ментальные установки, уходящие в «ордынское наследство» ранней Московской государственности и связанные с постоянным расширением территории и контактов с иноэтничным населением, которые проявились в славянофильстве. Если для классических западных национальных идеологий характерны «замкнутость на себе», стремление противопоставить себя другим народам и сохранить свою «чистоту», то, например, А.С. Хомяков призывал к слиянию нерусских народов с русскими [7. C. 102].
Этот тезис славянофильства определялся всем опытом развития русского этноса и государства и подчеркивал в том числе стремление власти в XVII в. увеличивать численность подданных Москвы в Сибири, отражавшееся в постоянном напоминании воеводам «полнить волости», что соответствовало ордынской (центральноазиатской) политике увеличения улусов путем включения в них различных групп населения - как завоеванных, так и вошедших добровольно.
Русские славянофилы, утверждая идею «слияния», невольно препятствовали завершенности этноконсолидационных процессов самих русских. Такие постулаты, помимо воли их авторов, были направлены на постоянное размывание этнокультурной специфики русских и способствовали сохранению ими аморфной этнической идентичности и в XIX в.
Тем не менее как в российской общественной мысли, так и в Уставе нашло отражение усиление самосознания русских и осмысления ими своего этнокультурного отличия от других народов империи, но оно не могло принять резкую форму неприятия других народов России. Однако оно было симптомом этнического развития самого крупного народа империи и его подсознательного желания как-то отмежеваться в этническом же плане от всех прочих ее обитателей.
Европейское влияние в форме просветительской идеи о прогрессивном, поэтапном развитии человеческого общества в большей мере выразилось в принципе разделения сибирских народов на три разряда, сообразующихся со степенью их «цивилизованности» или, наоборот, «примитивности». В Уставе этот критерий обозначен так: «Все обитающие в Сибири инородные племена, именуемые поныне ясачными, по различной степени гражданского их образования и по настоящему образу жизни разделены на три главных разряда. В первый включаются оседлые, т.е. живущие в городах и селениях; во второй кочевые, занимающие определенные места, по временам года переменяемые; в третий бродячие или ловцы, переходящие с одного места на другое по рекам и урочищам» [5. C. 394].
Существенно, что показателем степени развитости является близость этнической (этносоциальной, территориальной, податной) группы к русскому крестьянскому образу жизни. Поэтому «оседлые инородцы сравниваются с крестьянами во всех податях и повинностях, кроме рекрутской». В соответствии с Уставом было произведено распределение конкретных этносов по разрядам. К разряду оседлых были отнесены: «торговые, как-то: подданные бухарцы и ташкентцы и гости из сих народов», «земледельцы, а именно: татары, бухтарминцы, некоторые ясачные Бийского и Кузнецкого края»; «малочисленные роды, обитающие смешанно с россиянами»; «инородцы, издавна на работах у поселян живущие». Ко второму разряду были причислены: «кочующие земледельцы»; «буряты хорин- ские, селенгинские, аларские; некоторые качинцы и часть других ясачных Бийского и Кузнецкого ведомств»; «южные скотоводы и промышленники: сагайцы, бийские и кузнечные ясачные, буряты тункинские, ольхонские буряты и тунгусы нижнеудинские и т.д.»; «северные скотоводы и промышленники: якуты, остяки нарымские, березовские и обские, вогуличи пелымские, тунгусы енисейские». Наконец, к третьему разряду: «самоеды обдорские, инородцы туруханские, карагасы, низовые инородцы Якутской области: коряки, юкагиры, ламуты и т.д.» [Там же].