Таким образом, важным проявлением нового эволюционного мировоззрения стало отождествление аборигенных групп с разными этапами развития человечества. Постепенно на некоторых из них, имевших в прошлом собственные потестарно-государственные структуры или входивших в состав государственных образований Центральной Азии, переносились черты «дикости», а сами они отожествлялись с первобытностью. Поначалу такой взгляд на ясачных в Сибири нашел отражение в трудах участников академических экспедиций XVIII в., которые заострили внимание на том, что отличало сибирские этносы от европейских. Затем эти суждения проникли в образованные слои российского общества и, наконец, распространились в низах, в которых слово «дикарь», перестав быть научным термином, приобрело оценочное содержание.
Между тем современники могли усмотреть для этого внешние основания, так как за 200 лет нахождения в структуре российского государства аборигенное общество заметно изменилось: по сравнению с началом XVII в. оно во многом деградировало. Выразительной чертой дорусской экономики сибирских народов являлся ее комплексный характер. Система комплексного, неспециализированного экологически сбалансированного хозяйства предполагала оптимальное использование всех без исключения природных ресурсов и особенностей этнической территории, с одной стороны, с другой - бережное отношение к окружающему ландшафту, его растительному и животному миру.
Такой подход закреплялся в менталитете и внешне проявлялся в различных промысловых запретах, регулировании занятий земледелием, в обрядах, связанных со скотоводством и т.д. Ткачество, плетение, выделка шкур, деревообработка, гончарное дело были известны многим сибирским народам.
Наибольшей неожиданностью для служилых людей XVII в. оказалось встретить у некоторых народов Сибири развитые горное дело и металлургию. Неслучайно две совершенно разные этнические общности, разделенные сотнями верст, в русских документах получили одинаковые названия: кузнецкие люди, кузнецы, а территория их обитания была известна как «Кузнецкая землица». На севере это кетоязычные этносы, на земле которых возник Енисейск, на юге - тюркоязычные обитатели бассейна Верхней Томи, Горной Шории и Северного Алтая. В документе 1622 г. о последних говорится: «А около Кузнецкого острога на Кондоме и Брассе (Мрассу) реке стоят горы каменные, великие, а в тех горах емлют кузнецкие люди каменья, да то каменья разжигают на дровах и разбивают молотками, просеяв, сыплют понемногу в горн, и в том сливается железо, а в том железе делание панцирей, бехтерцы, шеломы, копья, рогатины и сабли и всякое железо, опричь пещали... а кузнецких людей в Кузнецкой земле тысячи с три, и все те кузнецкие люди горазды делать всякое кузнецкое дело» [8. C. 191].
Укрепление русских в Сибири было напрямую связано с их обороноспособностью, чем объяснялась постоянная потребность в железе. В сибирских документах XVII в. часто встречаются указания на просьбы местных воевод о поставках железа либо свидетельства о его отправке в сибирские города и остроги [9. С. 254-255]. Ситуация усугублялась также и нехваткой кузнецов в русских селениях. В отписке за 1639 г. Яков Тухачевский сообщал, что из Тары в Томск для похода против енисейских киргизов прибыли служилые, «но копий у них нет, и железо в Сибири дорого... всего в Томском городе два кузнечишка» [10. С. 91]. И гораздо позже, в 1761 г., население дер. Убинской просило о переводе к ним из дер. Талицкой крестьян Липуновых, знавших кузнечное дело, так как в Убинской и округе не было ни одного кузнеца [11. С. 102-103].
Развитая металлургия некоторых аборигенов Сибири могла бы оказаться существенной поддержкой для первых русских городов и острогов. Поначалу воеводы разрешали кузнецким людям вносить часть ясака железом. Однако в 1626 г. из Москвы поступило указание о запрете брать железо. Это было связано с двумя обстоятельствами. Во-первых, будучи двоеданцами, кузнецкие люди выплачивали алман енисейским киргизам и джунгарам железными изделиями, благодаря чему вооружение и доспехи последних не уступали русским [9. С. 92]. В жестком противостоянии их и русских в борьбе за кыштымов сохранение местного кузнечного дела для последних означало усиление обороноспособности их врагов. А во-вторых, и это главное, даже в условиях недостаточной поставки железа из европейской части и отсутствия нужного количества крестьян-кузнецов местные и центральные власти держались за исключительно «пушной» состав ясака. В результате московская ясачная политика с ее гипертрофированной пушной направленностью вступила в серьезное противоречие с основными видами деятельности комплексного хозяйства коренных народов Северного Алтая, Кузнецкой котловины и части Шории. Среди последних на протяжении всего XVII в. были обычными протестные акции в связи с выплатами ясака, вплоть до бегства к киргизам или джунгарам. С другой стороны, эта политика выразилась в претензиях воевод к кузнецким ясачным, основной мотив которых был однообразен: мало того что те «дают ясак не полный», так еще и «худой», «недобрый» [Там же. С. 421-433], т.е. состоящий из низкосортной пушнины.
Суть же конфликта крылась в том, что в комплексном хозяйстве кузнецких людей горная добыча и металлургия занимали важное место и были органично встроены в общий жизненный ритм. Промысел пушного зверя, как и везде в Сибири дорусского периода, имел подсобный характер. Непосредственно в комплексе жизнеобеспечения ценные шкурки были малозначимы, занимая свое место лишь в торгово-обменных и отчасти в даннических отношениях. Русские же власти фактически не были заинтересованы в существовании горнодобывающего дела, равно как и охоты для пропитания, развитии аборигенного земледелия и различных подсобных промыслов. Им нужна была пушнина. По всей Сибири они целенаправленно изменяли жизненный уклад аборигенов в своих и государственных интересах, формируя из него специализированный, бесперебойно действующий «механизм» по добыче «мягкой рухляди» и сдаче натуральной подати. Следствием этого становилось не только взаимное недовольство русских и аборигенов, но и заметная деградация, например, металлургии, ее упадок до уровня домашнего ремесла не только у народов Северного Алтая, Кузнецкой котловины, но и у нарымских селькупов, прибайкальских бурят, енисейских кетов.
Так, если в XVII в. русские служилые люди постоянно жаловались на плохое качество и скудость пушнины у кузнецких людей, но отмечали их отличные железные изделия, то уже спустя сто лет И. Георги пишет совсем иное: «Промыслы их состоят в скотоводстве, звериной ловле, плавлении металла и землепашестве. Звериная ловля есть главное их дело» [12. С. 163]. Еще через сто лет В.И. Вербицкий свидетельствует: «Их образ жизни полностью связан со зверопромышленностью, сбором кедрового ореха и земледелием, находящимся в первобытном состоянии. Кроме искусства бегать на лыжах в шорцах в высочайшей степени развит разумный инстинкт на звероловство» [13. С. 32-33]. В 1920-е гг. томский врач А.Н. Аравийский отмечал: «Пушной промысел - основное в жизни их, обусловливающий экономическое состояние семьи, быт и т.д.» [14. С. 124].
Таким образом, к началу XX в. в хозяйственной жизни сибирских народов произошел полный переворот. Разрушилось и переориентировалось традиционное хозяйство, что повлекло изменение всего образа жизни. За ненадобностью из повседневной жизни, менталитета, привычек постепенно исчезали многие этнокультурные традиции, связанные с неохотничьими отраслями, поскольку прекращалась их естественная повторяемость, а значит, и передача навыков следующим поколениям. Из-за гипертрофированного значения обязательного пушного промысла весь образ жизни коренных народов Сибири обрел единообразную «охотничью» окраску. «Ясачная» охота не оставляла ни места для прочих компонентов прежней системы хозяйства, ни времени для занятия иными видами деятельности. В результате традиционная экономика деградировала, а ее продукты все более замещались русскими товарами. Сдав ясак и выменяв часть пушнины на русские хлеб, ткани, орудия и т.д., аборигены только так и могли обеспечивать себе относительно нормальное существование. Все производственные навыки, кроме охотничье-рыболовных и собирательских, забывались, а жизнь ясачных все более делалась зависимой от сибирской администрации, оптовых торговцев, перекупщиков. При сугубо специализированном пушном хозяйстве любая случайность - неудачный промысел, лесной пожар и т.д. - была чревата большой бедой, и прежде всего голодом, так как собственная деградированная экономика не могла заполнить лакуну необходимых предметов, а отсутствие пушнины снижало покупательные возможности. Неслучайно сюжет «частого и всеобщего голода» занимает столь заметное место в фольклоре всех коренных этносов Сибири.
Необратимые изменения всей хозяйственной жизни проходили постепенно и поэтому были малозамены. Незаметным разрушительным фактором, постоянно действовавшим на протяжении столетий, оказалась привычная выплата ясака, которая разъедала традиционную систему жизнеобеспечения, но не воспринималась как что-то опасное и поэтому даже не отложилась в ментальности. Однако хозяйственные изменения повлекли за собой и другие социальные трансформации.
В условиях разрушенной собственной экономики сибирские народы начинали воспроизводить низовые архаичные формы организации социума, которые имели шанс выжить в российской социально-политической системе и существование которых ею в собственных фискальных интересах поощрялось. Коллективная форма выплаты ясака повлекла за собой и укрепление коллективной формы собственности на промысловые угодья, а ею могла стать только всплывшая архаичная родовая собственность. Так, в конце XIX в. А.В. Адрианов писал о шорцах: «Каждый род занимает какой-либо район... у каждого рода - своя тайга» [15. С. 225].
Важно уяснить, с какими видами деятельности связывался институт родовой собственности на землю. Из материалов конца XVIII - конца XIX в. видно, что сначала это были угодья, пригодные для охоты на пушного, реже мясного зверя и кое-где рыбные плесы. С возрастанием во второй половине XIX в. роли торговли кедровым орехом, кедровых откупов и сооружением русскими маслобоен собственность рода стала распространяться и на кедрачи. «Собственность на кедровники также имела родовой характер, - писал Л.П. Потапов. - Каждый сеок (род у южно-сибирских тюрков) имел свое место для сбора орехов. родовые кедровники также охранялись от чужеродцев» [16. С. 135].
Таким образом, два вида хозяйственных занятий - охота и сбор кедрового ореха - входили в сферу родовых отношений, а угодья являлись родовой собственностью. Разные по времени возникновения и минимальному значению в личном хозяйстве, но прямо определяемые внешними факторами - ясаком и торговлей, они функционировали в коллективно-родовых формах и базировались на собственности рода. И если наличие родовой собственности на охотничьи угодья можно объяснить сохранившимися в аборигенном обществе реликтами архаичного общественного устройства, то родовая собственность на кедровники никаких древних предпосылок не имела, так как массовый кедровый промысел и переработка ореха развились не ранее второй половины XIX в. и были прямо связаны с вовлечением народов Сибири в торговые общероссийские отношения, а также с увеличением значимости денежного содержания ясака.
Родовая собственность на охотничьи угодья - явление достаточно позднее, укрепившееся и получившее новый импульс под влиянием основополагающей роли пушной охоты, спровоцированной фискальной политикой государства. В XIX в. то же произошло и с кедровыми массивами, но здесь причина крылась не только в государственных потребностях, но и в общем развитии товарного производства в Сибири. При этом важно отметить, что у сибирских народов существовали и другие формы собственности, но государственная политика на фоне разворачивания товарно-денежных отношений в XIX - начале ХХ в. провоцировала возрождение в аборигенной среде наиболее архаичных видов хозяйственной деятельности: охоты и собирательства.
В результате происходило и оживление соответствующих им социальных отношений и институтов, одним из которых был род. Аборигенное общество накрывала волна «вторичной первобытности». Неудивительно поэтому, что в XIX в. под влиянием европейского мировоззрения разные сибирские этносы стали отождествляться с ранними этапами развития человечества. В самом «Уставе об управлении инородцев» это нашло отражение не только в выделении трех разрядов (трех ступеней - «дикость», «варварство», «цивилизация» в классических построениях А. Фергюссона и Вольтера), но и в отношении к ним конкретных сибирских народов. В целом же аборигенное население Сибири стало восприниматься образованными слоями как пережиток первобытности.
С вступлением в силу Устава его терминология постепенно входила в практику земских и губернских администраций, укрепляясь в сознании чиновников, служилых сословий и самих инородцев. Спустя несколько десятков лет термин «род», широко использованный в Уставе для характеристики их социальных отношений, перестал восприниматься только как юридическое понятие, искусственно созданное под влиянием определенных общественно-политических идей. К нему стали относиться как к реально существующему социальному институту аборигенного социума, как к свидетельству его «первобытности». При этом совместились два важных явления: объективно шедшая общая архаизация аборигенных народов и субъективное их восприятие, обусловленное широкой европеизацией, ростом научных знаний, в которых термин «род» - едва ли не главный признак первобытных отношений. С тех пор на сибирские народы, многие из которых имели опыт дорусской государственности, стали переносить черты «эпохи родового строя», а их самих соотносить с первобытностью.
Однако по-прежнему сохранялось евразийское наследие, которое из принципа «полнить волости» трансформировалось в политику увеличения численности русского населения Сибири путем включения в его состав обрусевших инородцев. Между инородцами и другими сословиями не существовало непреодолимых барьеров: в §13 Устава сказано, что «все вообще оседлые инородцы сравниваются с россиянами в правах и обязанностях по сословиям, в которые они вступают». В §57 отмечается, что «позволяется кочующим, если некоторые из них водворяются оседло, по собственной их воле вступать в сословие государственных крестьян, равно в городовые жители и записываться в гильдии, без всякого ограничения и стеснения и притом с свободою от рекрутства» [5. C. 398].