Материал: Тонкая грань между объективностью и субъективностью прочтения в переводах Ольги Славянки

Тонкая грань между объективностью и субъективностью прочтения в переводах Ольги Славянки

Реферат

Тонкая грань между объективностью и субъективностью прочтения в переводах Ольги Славянки

«Тексты Катулла ассоциируются у меня с ураганом. <…>Это не просто явление природы, это - стихия любви». (О. Славянка)

Последняя глава нашего исследования будет посвящена, пожалуй, самой загадочной фигуре среди современных переводчиков Катулла - Ольге Славянке. Сразу оговорим примененное определение: Ольга, имея в своем творческом «портфолио» вышедший в 2009 году сборник переводов «Катулл. Сочинения», участвуя во множестве интернет-дискуссий и настойчиво отстаивая оригинальные концепции и методы в области изучения наследия римского поэта, никогда не представала перед публикой самолично. Предпочтя настоящему имени псевдоним, а действительности - виртуальную реальность, Славянка выступает инкогнито, открывая для публики «женский взгляд» на лирику Катулла.

Несколько слов о профессиональной биографии Славянки: создание ею первого корпуса русско-латинских переводов Катулла было своеобразным спором с уже существующими вариантами С. В. Шервинского, Р. Торпусман и М. Амелина: «Катулл мой любимый поэт, и те переводы, которые существовали до этого, не отражают моего видения. Я его вижу иначе, чем его видели переводчики до меня…», - прокомментировала Ольга в одном из интервью. Впрочем, наиболее острая полемика (хоть и по большей части односторонняя) наблюдается с авторами XXI века, чьи переводческие или интерпретативные концепции не совпадают со взглядами самой Славянки. Именно посредством такого фактора мотивации возникает большая часть текстов сборника «Катулл. Сочинения», становящаяся «в каком-то смысле протестом против современных переводов» коллег.

Но несмотря на попытку создать новое, а, следовательно, лучшее, Славянка априори учитывает неизбежность некоторых смысловых, грамматических или лексических неточностей, возникающих в процессе работы с оригиналом: «…идеальных переводов не бывает. К любому переводу при желании можно придраться. У каждого переводчика свой подход». При этом Славянка формирует собственную классификацию переводов, в которой выделяет три типа, отличающиеся друг от друга рядом ключевых критерий: подстрочные, художественные и, наконец, вольные. Первые из них, подстрочные, преследуют цель сохранить логический смысл текста-источника, но нарушают, при необходимости, «расстояние в системе воображения». Вторые - концентрируются на основном сюжете, но «искажают» мелкие детали. Последние же, к которым переводчица относит работы Торпусман и Амелина, нарушают гармоническое соотношение между главным и второстепенным и создают некоторый смысловой дисбаланс. Свой перевод Славянка помещает в категорию «художественных», что, как мы увидим далее, не совсем соответствует действительности.

Что касается целей, преследуемых созданием сборника, сама Славянка определяет их так: «Я хотела перевести Катулла так, чтобы он был доступен не слишком искушенной современной публике. У меня было желание заинтересовать моих современников Катуллом и тем самым вызвать у них желание изучать историю древнего Рима». Последнее замечание, касающееся истории, - особенно актуально. Сборник «Катулл. Сочинения» был не простым экспериментом Славянки, а коммерческим заказом исторического издательства «ANTIQUA». Такое обстоятельство накладывало на работу переводчицы список требований, главное из которых заключалось в максимально подробном отображении всех исторических деталей оригинала. Сосредотачиваясь на «красоте» образов латинского текста, Славянка стремилась воссоздать исконно изображенные Катуллом реалии и характеры.

«Этот новый полный перевод собрания стихотворений Катулла отличает особая бережность к оригиналу. Переводчица максимально точно переводит текст», - гласит аннотация к вышедшему сборнику, - «возможно, это лучший из существующих на сегодня переводов Катулла на русский язык». Не соглашаясь и не опровергая громкое заявление, обратимся к анализу переводов Славянки, сфокусировавшись на «счастливом периоде» изображенной поэтом любви.

Не нарушая выбранную нами последовательность, начнем с анализа лексического аппарата II текста.

славянка катулл перевод

Необходимо сразу оговорить, что Славянка выступает резко против каких-либо указаний на наличие эротического подтекста в стихотворении, рассматривая связь Лесбии и ручного воробья как воплощение единственно платонической любви, приближенной к явлению дружбы или родственным отношениям. Амбивалентность ряда понятий, подразумевающая несколько возможных вариантов интерпретации, полностью отвергается переводчицей, стремящейся сохранить «чистоту и ясность» оригинала: «никакой двусмысленности в стихотворении нет, и фривольные намеки невозможны в принципе». Так, не допуская корректности теории Анджело Полициано, сопоставившего образ воробья с membrum virile лирического героя, Славянка, согласно ее же словам, примыкает к «большинству авторитетных комментаторов Катулла ([к которым переводчица причисляет] В. Кролля, Р. Эллиса и др.)», признающих эротическое прочтение «абсурдным». Что касается перевода Рахель Торпусман, которая не скрывает своей приверженности к оппозиционной доктрине, Славянка открыто называет его «опошленной хохмой», искажающей всю красоту оригинального текста. Более того, защищая платоническую трактовку стихотворения, Ольга вступает в безрезультатную «войну» с порталом «Википедия», возмутившем переводчицу публикацией «фривольного» перевода Торпусман в статье о фигуре Лесбии.

Обрисовав взгляды Славянки, на которых, как предполагается, строится практическая составляющая работы, перейдем непосредственно к самому тексту, и, в частности, к группе глаголов, описывающих процесс содействия Лесбии и ее воробышка. Первая пара синонимичных лексем, «ludere - jocari», дословно переводимых как «играть, -ся», «забавляться», не несет в варианте Славянки каких-либо отличительных черт, выделяющих их из уже существующих и традиционно используемых эквивалентов. Впрочем, в отличие от текста Амелина, такие формы не имеют своей целью подчеркнуть несерьезность отношения Лесбии к питомцу, а выражают общий характер происходящих действий, несущих в своей смысловой нагрузке атмосферу «веселого и приятного» времяпрепровождения. Именно этим настроением обусловлена и следующая лексема, «клевать», относящаяся не к изображению влечения или принуждения («добиваясь укусов» (Амелин), «побуждая клевать сильнее» (Шервинский), «позволяя кусать» (Торпусман)), а к дополнительным средствам описания игривости и беззаботности, царящей в смысловом пространстве перевода Славянки. Намека на эротически-окрашенное действие лишен и глагол «держать» («tenere»), сопряженный не с буквальным обстоятельством места «на лоне» (или же «у груди» (Амелин, Торпусман)), а с более нейтральным «на коленях». Такое действие может ассоциироваться (как один из вариантов интерпретации) с родственной парой родителя и ребенка и выражает определенную степень трепетности между ними. В качестве текстовой иллюстрации приведем несколько примеров: «Он думал не об этом хорошеньком мальчике-сыне в то время, как он его держал на коленях…» (Л. Н. Толстой «Война и мир»), «Варя держала на коленях ребенка и поила его с ложечки теплым молоком…» (И. Меттер «Сноха»), «Сгорбленная старуха держала на коленях младшего, кормила его кашкой…» (В. Дудинцев «Не хлебом единым»).

Смягчение или устранение амбивалентности смысловых фрагментов, предполагающих несколько вариантов интерпретаций, наблюдается на протяжении всего II стихотворения. Если в рассмотренной нами строке Славянка заменяет одно понятие на другое, тем самым добиваясь перенесения акцента с сексуальности на родственную ласку, то в остальных случаях переводчица использует особый внутритекстовый прием, заключающийся в непонимании лирическим героем мотивировки действий Лесбии или же неспособности рационально прокомментировать собственные чувства: «А мне почему-то/ Приятно, когда ты клюешь ее пальчик…», «С чего б забавляться ей так? Сам не знаю». Более того, первый из представленных стихов («А мне почему-то/ Приятно, когда ты клюешь ее пальчик…») сочетает в себе сразу два характерных приема: эффект нарочитой неопределенности, выраженной с помощью наречия «почему-то», и замена лексемы «desiderium» («страстное желание», «томление», «страсть») на конструкцию «мне приятно», не предполагающую очевидных эротических коннотаций.

Трансформация, движимая, главным образом, приверженностью Славянки к платонической интерпретации, прослеживается и в переводе существительных, так или иначе соотносимых с явлением сексуального влечения. Для «лихорадки» или «пламени любви» («gravis ardor») переводчица выбирает русскоязычную лексему «страсть», что, на первый взгляд, противоречит избранной концепции полного отказа от физиологического подтекста. Тем не менее, при обращении к ряду авторитетных словарей, становится очевидным, что понятие «страсти» далеко не всегда подразумевает «сильную, безудержную любовь с крайним преобладанием чувственного, физического влечения», во многих контекстах «страсть» воплощает собой «сильное [не физическое] влечение к чему-нибудь, постоянную склонность». Так, частотны словосочетания «страсть к игре» (например, у Толстого - «Меня огорчает только твоя несчастная страсть к игре») или «страсть к занятию» (у Крылова: «Скажи мне, кумушка, что у тебя за страсть кур красть?»/ у Кокорева: «Мало-помалу новое занятие обращается у него в страсть»). Оба варианта употребления вполне применимы и к переводу Славянки, которая, предложив аналогом «gravis ardor» существительное «страсть», стремилась подчеркнуть высокую степень привязанности Лесбии к питомцу, ставшему одним из основных развлечений девушки во время досуга.

Сам воробей, а точнее его образ, пройдя сквозь призму восприятия переводчицы, теряет примыкавшее к нему в оригинале приложение «deliciae» («услада», «баловство» (у Амелина), «любимец»), представляющее, в свою очередь, дополнительную характеристику к фигуре Лесбии. «Славная девушка», «составленная» из двух грамматически несвязанных в латинском тексте лексем, неоднократно повторяется в группе стихотворений о воробье (II, III), превращаясь в своеобразную авторскую формулу. Наряду с более детальной прорисовкой образа возлюбленной, воспринимаемой лирическим героем «очень хорошей, милой и симпатичной» девушкой (разг.), эпитет «славная» в очередной раз является маркером намеренного «игнорирования» Славянкой подстрочного перевода, восстанавливающего корректное прочтение «воробей - баловство, любимец» и, как следствие, обнажающего возможные эротические подтексты.

Конструкции, акцентирующие духовную сторону «любви», как, например, «tristis animi curas» (досл. «печальные заботы, тревоги души»), не только сохраняют свою ключевую позицию в переводе Славянки, но и особенно подчеркиваются за счет структурных и грамматических преобразований. Переводчица, вместо связки прилагательного и существительного, предлагает синонимичную номинативную пару «боль и печаль», что значительно «облегчает» строку, лишая ее избыточной тяжеловесности словоформ. При сопоставлении с вариантами Амелина («…груз томлений душевных облегчая!») и Торпусман («И тревоги страдающего сердца!») становится заметно, что версия Славянки («Чтоб боль и печаль от души отлегли») - проще по лексическому построению и общей тональности, выраженной в оригинале риторическим восклицанием. Вместе со сложностью, которую переводчица старается избегать, из текста уходит и ироническое звучание, состоящее в чрезмерной патетике заключительных строк. В результате, композиция II стихотворения в интерпретации Славянки разворачивается в одной плоскости, рассказывающей о трепетных отношениях между птицей и Лесбией и не предполагающей углубления в подтекстуальные слои.

Следующая интересующая нас группа лексем, продолжающая тему физического компонента в новом понятии «любви» Катулла, находится в LI тексте, содержащем симптоматические признаки сексуального возбуждения ( «lingua torpet», «tintinant aures», «flamma demanat»).

В отличие от вышерассмотренного стихотворения, в этом случае Славянка не пытается скрыть эротические коннотации и предлагает достаточно точные русскоязычные эквиваленты: «язык нем», «в ушах звон и гул», «огонь сладко струится». Тогда как первые две конструкции не нуждаются в каком-либо дополнительном комментарии, последняя - «огонь сладко струится» - обращает на себя внимание и требует кратких пояснений. В сочетании с последней строфой, характеризующей вожделение как негативный феномен, «сгубивший немало/ И царей, и стран», эпитет «сладкий» выступает в качестве отрицательного свойства, оказываясь созвучным с понятием «сладострастия» («повышенная чувственность, сильное влечение к удовлетворению полового чувства, похоть»). Таким образом, допуская в переводе буквальное прочтение, раскрывающее эротический подтекст стихотворений раннего периода, Славянка в очередной раз акцентирует полярность двух сфер «любви», контрастирующих на фоне друг друга.

В завершение заметим, что II и LI тексты сборника «Катулл. Сочинения» позиционируются самой переводчицей как «протесты» аналогичным работам Максима Амелина и Рахель Торпусман. По мнению Славянки, оба переводчика концентрировались преимущественно на иронической или подтекстуальной составляющей стихотворений, вследствие умаляя красоту образов латинского источника и создавая «вольные» версии стихотворений. Славянка же ставила перед собой цель представить «доступный» художественный перевод, не отяжеленный сложными словоформами, излишними фигурами речи или архаическими конструкциями (за что Ольга критикует тексты коллег). В целом, фрагментарный анализ, проведенный в настоящей подглаве, иллюстрирует совпадение теоретических предпосылок и их практических воплощений, но, наряду с этим, обнаруживает и весомое противоречие: в угоду «красоте» и избранной платонической концепции, Славянка зачастую жертвует буквальной точностью, в результате чего ее перевод относится скорее к разряду «вольных» переложений, неоднократно порицаемых переводчицей, чем к «художественному» (согласно терминологии самого автора) исполнению оригинала.

Так, амбивалентность понятия «красоты» сохраняется переводчицей и в контекстуальном поле XLIII и LXXXVI стихотворений, главным предметом которых становится сравнение Лесбии с другими женщинами, окружающими лирического героя.

Впрочем, степень различия двух инвариантов «красоты», выраженных в оригинальном тексте этимологически не похожими лексемами («bella» и «formosa»), в переводе Славянки невысока. Переводчица не считает нужным использование лексического контраста или нескольких эквивалентов, как это делает, например, Максим Амелин («красивая» - «образец»), и выбирает путь близкий к методам Торпусман, предполагающим употребление синонимичных однокоренных словоформ. Иронически и пренебрежительно окрашенное «красотка», повторяющее вариант израильского филолога, одинаково функционирует в переводах обоих прилагательных, но только лишь при условии сопряжения лексемы с образом Квинтии или другой, неназванной по имени девушки. Лесбия же характеризуется с помощью краткой формы прилагательного - «красива» (книжн.), отличающейся «оттенком категоричности» и некоторой степенью патетического тона.

Сравнив контексты «бытования» двух лексем, несложно заметить, что в переводах Славянки русскоязычная единица закреплена скорее не за своим потенциальным латинским эквивалентом, а за конкретными образами, разделяющимися на Лесбию и «не Лесбию».

Последняя группа лексем, ставшая предметом подробного рассмотрения, включает в себя понятия, тесно связанные в оригинале с феноменом дружбы и терминологическим аппаратом правовой сферы. Основные элементы, из которых в дальнейшем Катулл составляет словесные конструкции, находятся в LXXVI стихотворении и представляют собой заимствования из законодательного тезауруса: «fides» (досл. «верность»), «foedus» («договор, союз»), «benefacta» («благодетельствовать»). В варианте Славянки вокабулярий претерпевает ряд изменений и представляет собой следующий ряд концептов: «благочестье», «клятва», «добрые дела».

Понятие «благочестия», трактующееся как следование церковным предписаниям, не только вводит в перевод ключевую идею верности кому-то или чему-то, но и формирует атмосферу сакральности вокруг «любви», дарящей испытывающим высшие блага. Эхо «божественной» ноты будет звучать на протяжении всей поздней лирики к Лесбии, обусловленной смещением акцента с физического на духовный компонент чувства. Так, забегая вперед, в CIX стихотворении, относящемся уже к корпусу текстов о «несчастливой любви», Катулл использует (а Славянка дословно переводит) эпитет «священный», говоря о любви как о сложном и глубоком состоянии не только тела, но и разума. Общий возвышенный тон поддерживает в переводе и лексема «клятва», подразумевающая данное «торжественное утверждение, подкрепленное упоминанием чего-нибудь священного».

Следующий перевод лексемы - «добрые дела» - полностью повторяет вариант Рахель Торпусман и выполняет аналогичные функции интимизации и упрощения специфической терминологии. Это уже не первый случай, с которым мы столкнулись, когда Славянка принимает (или перенимает) методы и элементы работы своей коллеги, что указывает на частичное сходство взглядов двух авторов в области лексического, но не образного аппарата лирики.