Судьбы славянского мира в XX веке
К постановке проблемы
Прошедший век оказался одним из самых сложных и противоречивых для истории славянства. Начало этого века было ознаменовано социальными потрясениями в крупнейшем из славянских государств - России, обретением независимости целым рядом славянских народов после распада Австро-Венгрии, формированием югославянского государства. Завершение данного столетия сопровождалось распадом политического единства, которое после Второй мировой войны составляли славянские страны в рамках Варшавского договора и Совета Экономической Взаимопомощи (СЭВ). К этому следует добавить дезинтеграцию Югославии (СФРЮ), «цивилизованный» развод Чехии и Словакии, вступление ряда славянских государств в военный блок НАТО. Уже само начало XX в. было встречено властителями дум в славянских странах весьма насторожено. Нельзя тут не вспомнить слова русского консервативного политика и публициста М.О Меньшикова, написанные в преддверии новой эпохи: «Вот он, таинственный XX век: неведомый, загадочный и, во всяком случае, еще чуждый нам, надвигающийся как белое привидение с закрытыми глазами» [1, с.5]. Не менее драматично восприятие нового века было у политического антипода М.О. Меньшикова, поэта-символиста А.А. Блока, слушавшего «музыку революции» и, разумеется, не разделявшего консервативных идей упомянутого выше мыслителя:
Двадцатый век… Еще бездомней,
Еще страшнее жизни мгла,
Еще чернее и огромней
Тень Люциферова крыла…
Немалое значение для осмысления дальнейших судеб славянской цивилизации имели историософские концепции, появившиеся в начале столетия и получившие распространение в его первой четверти. Стоит здесь упомянуть идеи «чехословакизма», интегрального «югославянства», панславизма, евразийства, сменовеховства и национал-большевизма. Все эти историософские концепции по-разному пытались осмыслить место славянства или отдельных славянских народов среди других этносов и цивилизаций. На базе историко-философских теорий возникали идеологии, одни из которых обосновывали практику интеграции славянского мира, а другие напротив, подчеркивали уникальность того или иного этноса, противопоставляли его остальным.
События начала прошлого века породили еще один культурный феномен - русскую эмиграцию, прообраз дисперсного существования русского этноса среди других этносов и культур, его существования уже как национального меньшинства в государствах, получивших независимость после распада СССР. Именно в среде интеллигенции первой волны появились такие плодотворные идейные течения, как сменовеховство и евразийство. Следует особо отметить, что представители русской эмигрантской интеллигенции обогатили культуры тех славянских стран, которые стали местом пребывания русских диаспор. Наиболее благоприятные условия для диалога славянских культур сложились в Югославии и Чехословакии, меньшие возможности для развития русской культуры в эмиграции и воздействия ее на культуру страны пребывания были в Польше, что не удивительно: историческая память поляков и русских налагает особый отпечаток на взаимоотношения этих двух славянских этносов.
Отсутствие понимания ценности общеславянского единства, глубокий социокультурный раскол между отдельными славянскими народами, шаткость начал самобытной культурности - все эти черты, выявленные выдающимся славистом В.И. Ламанским, характеризуют отношения между славянскими государствами в XX веке. «В славянстве вообще, - сетовал этот автор, - не только нет внутреннего мира и согласия, но и мало общения и соглашения. Каждая народность занята самосохранением, своими частными задачами» [2, с.19]. Отметим здесь, что футурологические прогнозы русского слависта и его выводы относительно агрессивной сущности германизма, его враждебности прежде всего славянству подтвердились в годы Первой и Второй мировых войн и не потеряли значения в наши дни. История славянских стран в прошедшем столетии оказалась по существу иллюстрацией далеко не оптимистических выводов Ламанского. Вторая мировая война явилась роковым событием в истории славянских народов. В общеевропейском конфликте многие из представителей славянства оказались по разные стороны фронтов. И все-таки большинство славянских народов противоборствовали гитлеризму, причем силы в славянстве, ориентирующиеся на идеи единения, были противниками Гитлера, а те, кто идею славянского единства не разделял, оказались на стороне Германии и стран гитлеровского блока.
В 1870-е гг. Н.Я. Данилевским, полстолетия спустя О. Шпенглером предсказывалось появление новой геополитической общности - славянского мира. В его основе, по Шпенглеру, лежит особое отношение к пространству, к равнине, уходящей за горизонт - к дали, в которой затухает любой волевой импульс. Данилевскому будущее виделось как всеславянская федерация, в которой будут обеспечены условия для всестороннего развития различных специализированных областей культуры: науки, права, искусства. Насколько оправдал XX в. прогнозы культурологов? Чтобы дать ответ на этот вопрос, необходимо широкий взгляд философа и историософа дополнить беспристрастной фактологией, лежащей в основе подхода историка и социолога.
Трудные события отечественной истории начала XX в. стимулировали интеллектуальную работу, результатами которой стали новые концептуальные схемы будущего развития России. У представителей интеллектуального слоя, как в нашей стране, так и в славянских странах, появилась необходимость критически осмыслить политические и культурологические теории, господствовавшие в XIX в.
В эпоху повсеместного торжества национальной идеи, после освобождения Балкан и двух балканских войн, распада Дунайской монархии по другому стали оцениваться идеи панславизма, австрославизма, москвофильства (так называлось пророссийское направление в среде интеллигенции в Галиции и Буковине) и подобные им концепции минувшего столетия. События в России и в Европе отчетливо показали, насколько отличается мышление, национальный характер, мировоззрение, отношение к религии и морали русских и европейцев. Критика России и русских, звучавшая на Западе, была при этом учтена. Яркой попыткой осмыслить судьбы восточного славянства стала историософия евразийцев . Еразийцы хотели понять Россию как особый социокультурный мир, особое культурное пространство, ограниченное географическими рамками, не похожее ни на Европу, ни на Азию. Обитатели этого мира - великороссы, исповедующие православие, и представители тюркских, угорских и иных народностей - приверженцы самых разных культов, объединены пространством общей исторической судьбы. По сути евразийство оказалось признанием тех враждебных панславизму выводов, которые делались немецкими и французскими этнологами и геополитиками в XIX в., оно стало попыткой придать этим выводам позитивный смысл. Напомним, что упомянутые этнологи и геополитики полагали, что «дух и предания Европы доходят только до Двины и Днепра, вдоль этих рек задолго до Иродота разграничились два совершенно разнородных человеческих союза» [3]. Евразийцы пытались возвыситься над противоборством красных и белых, понять причины русской революции. Она, по их убеждению, оказалась завершением петербургского периода отечественной истории, положила конец русскому западничеству.
Параллельно с евразийством в среде русских эмигрантов получили распространение идеи авторов сборника “Смена вех”. Эти авторы, развивая традиции дореволюционной историософской мысли, пришли к идее примирения с послереволюционной действительностью, с победой в России большевизма. Сменовеховцы обращали внимание на наличие национальных корней в большевизме. И этот подход, как и евразийство, предполагал принципиально отличными Россию и европейский мир.
Итак, евразийство можно рассматривать как попытку осмыслить Россию как своеобразную часть Азии, как особый культурный мир. Евразийство было вызвано к жизни стремлением понять особенности исторической судьбы России. В отличие от него идеи чехословакизма и югославянства были связаны с представлением, что в основе государственного единства должно лежать единство языковое и общность происхождения. В рамках этих историко-государственных доктрин получило развитие представление, что чехи и словаки в одном случае и сербы, хорваты и словенцы, в другом, являются разделенными частями единых славянских этносов - чехословаков и югославян. В своем конечном итоге адепты югославянства приходили к выводу о необходимости создания единого федеративного государства. Оправдание этого проекта славянские политики находили в примерах, данных в XIX в. другими европейскими государствами, и прежде всего Италией и Германией. Превращение их в единые централизованные государства вдохновляло борцов за славянскую независимость. Так Никола Пашич мечтал сделать Сербию славянским Пьемонтом, а Томаш Масарик, сам будучи получехом-полусловаком, верил в возможность объединения этих двух народов. Историки справедливо говорят об ошибочности данных взглядов: ведь лидеры славянского освобождения, по их мнению, «упускали из вида различия исторического развития и культурных традиций» родственных славянских народов. Все это дало о себе знать во времена Второй мировой войны.
Отметим также, что исторические концепции югославянства и чехословакизма, оформившиеся в полной мере после Первой мировой войны, в отличие от евразийства и от идей русской религиозной философии получили статус официальных политических доктрин во вновь появившихся государствах. В этих политических проектах гораздо слабее, чем в евразийстве и в русской историософии, был обозначен религиозно-нравственный элемент.
Чехия и Словакия
Уже перед Первой мировой войной в чешском и словацком обществе окрепла идея национального государства. Как внутри Австро-Венгрии, так и в эмиграции представители интеллектуальной элиты чехов и словаков предлагали различные пути достижения независимости. Внутри Австро-Венгерской империи (в 1867 г. это государство стало называться Австро-Венгрией и было по сути федеративным союзом Австрийской империи и Венгерского королевства) чешский этнос населял западную часть - так называемую Цислейтанию. Однако и административно чешские земли не представляли собой единого образования. Чехи населяли Чешское королевство, маркграфство Моравию, воеводство Силезию. В другой части Австро-Венгерского государства - Транслейтании - проживали словаки. В конце XIX - начале XX вв. они рассматривались как порабощенная угорская ветвь единого чехословацкого народа. В отличие от чехов словаки в Австро-Венгрии не обладали даже подобием государственно-административного самоуправления. Словацкое население не имело таких политических прав, которые были у чехов. Экономическое развитие славянских народов также происходило неравномерно. Лидировала Чехия, которая по экономическому развитию опережала многие регионы Австро-Венгрии. Потенциал чешской экономики составляли угольные шахты на севере Чехии, автомобильный завод «Шкода», оружейный завод в Пльзене, пражский металлургический завод и металлургическое предприятие в Витковице.
Характеризуя взаимоотношения между основными этносами западной части «лоскутной» империи Габсбургов, исследователи пишут, что «экономическое соперничество чехов и немцев отражалось и на их политическом противостоянии» [4, с.18]. Показателем экономического развития Чешских земель в начале XX в. стало развитие кооперативного движения. Всего в 1909 г. в Чехии было 6 тыс. кооперативов. Большое распространение получили товарищества для совместного пользования машинами. Соперничество между чехами и немцами проявлялось не только в экономике. Именно конфликт между этими двумя народами большинство историков считает «центральным пунктом противоречий в Австро-Венгрии» [5, с.89].
К началу XX в. чехи стали одним из наиболее образованных славянских народов. Широко была развита сеть средних учебных заведений. Особо следует отметить вклад чешских исследователей в гуманитарные науки - в славистику и классическую филологию. Достаточно вспомнить, что уже в конце XIX в. в эпоху контрреформ Д.А. Толстого, затронувших систему образования, в Россию именно из числа славян, проживавших в Австро-Венгрии, были приглашены преподаватели греческого и латинского языков. Ярким примером сотрудничества русского и чехо-словацкого научных сообществ стал двухтомный учебник Эмиля Черного. Две книги - по этимологии (в XIX - начале XX вв. так называли морфологию) и синтаксису - принадлежащие перу этого филолога, выдержали одиннадцать изданий и использовались в российских классических гимназиях вплоть до Октября 1917 г.
Развивалась в Чехии и сеть высших учебных заведений. Помимо Пражского университета, в 1882 г. разделенного на чешский и немецкий, функционировала Высшая художественно-промышленная школа в Праге и Высшая техническая школа в Брно. Вехой в развитии чешской культуры было открытие в 1890 г. Чешской академии наук, словесности и искусств. Среди выдающихся филологов-славистов, обогативших знание об истории развития литературно-письменных славянских языков в XIX - XX вв., в числе первых следует назвать И. Шафарика, Ф. Загибу. Значителен вклад чешских ученых в естественные науки, в биологию, в медицину. Если говорить о наиболее достойных представителях данного периода то нельзя не вспомнить профессора психоневрологической клиники Яна Янского, на основе изучения гемаглютинации у психических больных пришедшего к выводу о существовании четвертой группы крови.
Расстановку сил в Центральной Европе и в славянских землях в начале XX в. во многом определял союз Австро-Венгрии с Германской империей, направленный, в первую очередь, против России и Франции. Будучи подданными Австро-Венгерского государства, чехи и словаки в окопах Первой мировой войны сражались против своих единокровных братьев - восточных и южных славян (сербов), однако интересы габсбургской монархии были им глубоко чужды. Документами отмечены случаи массовой сдачи в плен чешских и словацких частей на русском и сербском фронтах Первой мировой. Известно, что в конце войны только чехов, сдавшихся войскам Антанты, насчитывалось 350 тыс. (об этом, в частности, говорится в меморандуме Эдварда Бенеша от 10 мая 1918 г. [4, с.82]).
На фоне этих событий вовсе не случайны были жестокие поражения Австро-Венгрии, падение воинской дисциплины, развал фронта и мощные восстания военных, ставшие обычным явлением в последний год войны. Достаточно здесь упомянуть события 1918 г.: бунт моряков в Которе в феврале и майское восстание в Румбурке. Именно в условиях дезорганизации всей государственной жизни в период нескончаемых бунтов и забастовок 6 января 1918 года сейм чешских депутатов рейхсрата и депутатов земских сеймов Чешского королевства принял Трикралову декларацию, в которой, в частности, говорилось, что «чешская нация выступает за свою самостоятельность, опираясь на свое историческое государственное право» [6, с. 96].Важно отметить, что знаменитое выступление президента США В.Вильсона в Конгрессе, посвященное принципу самоопределения народов, по времени почти совпало с декларацией чешских парламентариев. Это свидетельствует о координации действий национальных меньшинств в державах «оси» и представителей политического класса стран Антанты.
В феврале 1918 года по схеме чешских событий начали развиваться события в Словакии. 19 февраля 1918 г. В. Шробер - один из лидеров словацкого движения обратился к председателю Словацкой национальной партии М. Дуле с письмом, где указал на необходимость именно теперь, когда империя Габсбургов разваливается, добиваться главной политической цели - независимости. В это время в среде словацких политиков и словацкой интеллигенции распространение получили идеи чехословакизма - идеи общности чешского и словацкого народов. Примером здесь является народное первомайское собрание в городе Липтовском святом Микулаше, на котором была принята резолюция в поддержку «права на самоопределение угорской ветви чехословацкого племени» [6, с. 186]. Последующие события, происходившие в Словакии весной - летом 1918 г., свидетельствовали об активизации здесь словацкого освободительного движения. Один из его лидеров, в будущем прогерманский политик священник А. Глинка подчеркивал: «Мы за чехословацкую ориентацию». 17 мая в Праге на торжественном собрании в честь 50-летия со дня основания Национального театра представители чешского и словацкого народов, лидеры политических партий подтвердили желание чехов и словаков жить в новых самостоятельных государствах.
На этом этапе национальные лидеры двух славянских этносов еще говорили о единстве интересов чехов и словаков, проповедовали концепцию единого государства и единого чехословацкого народа. На этой основе был сформирован Чехословацкий национальный Совет, получивший признание со стороны правительств почти всех стран Антанты. Уже 18 октября 1918 г. ряд лидеров чешского и словацкого движения за независимость в Париже провозгласили чехословацкое временное правительство, которое опубликовало декларацию о независимости Чехословакии. Декларацию подписали премьер-министр Томаш Масарик, министр национальной обороны Милан Штефаник, министр внутренних дел Эдвард Бенеш. 28 октября 1918 г. новое Австро-Венгерское правительство, пришедшее к власти после свержения Габсбургов, наконец, сформулировало план, по которому чехам представлялась самую широкая автономия, которая, однако, не могла удовлетворить выросшее за считанные дни государственное самосознание чешской нации. Ответом на компромиссное предложение Австро-Венгрии стало официальное провозглашение в тот же день независимости.