Размещено на http: //www. allbest. ru/
Структурализм и "смерть человека"
Гароди Р.
Я хотел бы сначала подчеркнуть условия, в которых во Франции происходят дебаты по проблемам структурализма на этапе, уже не являющемся этапом обсуждения тезисов Леви-Строса, но который в большей степени является обсуждением тезисов, основанных на интерпретации структурализма, которую я назвал бы абстрактной и доктринерской.
Эти дебаты поднимают фундаментальную проблему, касающуюся развития концепции гуманизма.
Мы могли бы изложить эту проблему следующим образом: приблизительно три четверти века назад Ницше объявил о смерти Бога. Но недостаточно убить Бога, чтобы осуществить переоценку ценностей: все ценности, называемые высшими, вся совокупность соображений, по которым человек повинуется, все удвоение мира, которое превратило философию, как об этом пишет г-н Делёз, в историю подчинения человека, - все это разом отрицается.
Отрицание жизни во имя высших ценностей, божественных или человеческих, превращает философию в репрессивную, реактивную, негативную силу. Это отрицание Ницше учит нас отбросить, чтобы вернуть идентичность мысли и жизни, жизни, которая была бы по сути утверждением и созиданием. Только отбрасыванием этого удвоения мира может родиться сверхчеловек как безграничное и бесконечное утверждение, как непрерывное творчество. Но остается ли еще сверхчеловек человеком, то есть этим персональным центром всех мыслительных актов, всех инициатив, с помощью чего строится и конституируется человеческая история?
В перспективе, открытой Ницше, может ли человек остаться субъектом познания и субъектом истории? Не должно ли относиться утверждение себя как субъекта к разряду иллюзий, разоблачаемых Ницше?
Вторым источником, на который ссылается неоструктуралистское течение, является Фрейд. Переход Ницше от провозглашения смерти Бога к провозглашению смерти человека в некоторых доктринальных абстрактных интерпретациях структурализма происходит через фрейдовскую интерпретацию, которая сегодня во Франции представлена в значительной степени доктором Лаканом.
Приводимый фундаментальный текст - это текст Фрейда, написанный в 1917 году и озаглавленный «Трудности психоанализа» («Une difficultй de la psychanalyse»). Фрейд настаивал на заслуге психоанализа, заключавшейся в том, что она «нанесла человеческому самолюбию третье великое унижение после Коперника и Дарвина»: после унижения в области космологии и биологии - в области психологии. Фрейд развивал свою мысль следующим образом: традиционная точка зрения со времен Птолемея приучила человека жить в замкнутом мире, центром которого был он сам, и вот в этом мире человека внезапно происходит смешение центра в результате открытия Коперника, в некотором роде разрушившего хрустальные сферы, заточавшие до сих пор человека и землю в своеобразном надежном коконе. Человек и его планета являются сегодня лишь бесконечно малой и смехотворной точкой в бескрайних просторах галактик.
Второй этап: в мире человека происходит следующее смешение центра, вызванное появлением теории Дарвина, принесшей на смену короткой библейской истории 6000-летнего диалога человека со своим Богом огромный период времени такой дикой эпопеи жизни, в которой два миллиона лет человеческой истории и предыстории, по современным оценкам Лики, являются всего-навсего эпизодом развития жизни в целом на нашей планете и генезиса нашей планеты в космосе.
Наконец, центр этого человеческого мира был еще раз подвержен смешению психоанализом, дающим такое изображение человека, в котором всяческие силовые линии или фибры, являющиеся отовсюду и издалека, показывают нам душу с ее чудовищными переплетениями, всегда готовыми выйти из-под нашего контроля и распасться. Психоаналитик, писал Фрейд, отличается своей верой в детерминированность психической жизни, и он показывает, что в традиционном смысле разумный и моральный человек, ответственный за свои мысли и за свои поступки, - это фикция. Индивид, идентифицирующий себя с инстанциями - носительницами морального обязательства, формирует субъекта как идеал сверх-«Я», и он является жертвой иллюзий о себе, которая, как нам говорил Фрейд, демонстрирует нам самые крепкие и самые тесные связи с филогенетическими достижениями, с архаическим наследием индивида. Короче говоря, между сверх-«Я», с одной стороны, и «Оно», с другой, на более низком уровне, между предписаниями надличностного и динамизмом инфраперсонального, человек не может более определить себя в субъектных терминах, а только в структурных. Я - это, как об этом писал уже в начале века Жюль де Готье, бесплотная видимость, точка, в которой в какой-то момент времени фиксируются в неустойчивом равновесии многочисленные сложные и неуловимые силы. По-видимому, Фрейд ставил задачу с помощью анализа распутать указанные силы в этом запутанном клубке и определить их в терминах энергии и структуры.
Во Франции в настоящее время речь идет не о философском течении, а о настоящей моде. Она находит свое выражение в произведениях аналитиков, психологов, социологов, этнологов; литература, пластические искусства, кино дают нам сегодня конкретное выражение этой концепции отсутствия субъекта. Просматривая некоторые отрывки из «45° по Фаренгейту», мне чудилось, что я слышу слова с последних страниц книги Фуко: «Человек - это ни самая древняя проблема, ни самая постоянная, которая стоит перед человеческим познанием, человек - это выдумка, недавнюю дату возникновения которой легко открывает археология нашего мышления и предсказывающая его вероятный близкий конец». И, заключает Фуко, «человек исчезает, как лицо, изображенное на морском песке, смывается прибрежной волной». Таким образом, перед нами ставится проблема - проблема смерти человека.
Как мы пришли к этому? В настоящее время, по крайней мере во Франции, наблюдается очень любопытный возврат к этим идеям, хотя бы у наших студентов и наших молодых философов. Его можно было бы охарактеризовать следующим образом: заканчивается царство экзистенциализма, царство, длившееся почти треть века. Сразу же после освобождения во Франции, приблизительно в 1945-1946 годах, экзистенциализм находился в своем апогее. Эта экзальтация «субъекта» соблазнила целое поколение, которое в период войны и оккупации могло иметь чувство собственного достоинства только через отрицание и бунт. Это уже было не только мировоззрением для философов, это отвечало опыту, пережитому многими нашими молодыми людьми. Но, когда речь пошла о созидании, философия существования показала свою беспомощность в гуманитарных науках, свою теоретическую и практическую беспомощность. Тогда начался отток. Поворот относится приблизительно к 1963-1964 годам. Если в течение трети века ключевым словом, магическим словом было «субъективность», то теперь волшебным словом, похоже, является слово «структура». Аналогичный пример такого радикального поворота мы могли бы найти в начале XIX века, когда ключевому слову XVIII века «механизм» был противопоставлен романтический термин «органическое». Но речь идет не только о моде. Речь идет о насущном требовании, порожденном одновременно теоретическим разочарованием и пережитым опытом. Сначала о теоретическом разочаровании: это теоретическое разочарование порождается неудачей философов-экзистенциалистов в обосновании гуманитарных наук. Уже в трактате «Бытие и ничто» Сартр пообещал нам создать некую мораль. Произведению уже исполнилось более четверти века, а эта мораль до сих пор не появилась. После «Критики диалектического разума» Сартр пообещал разработать основы антропологии, но до сих пор их нет. Спрашивается, а почему: просто случайность или же это следствие фундаментальных причин? Исключительная приверженность «субъекту» освобождала от необходимости поиска объективности в человеческих взаимоотношениях, тогда как структурный анализ мотивированных человеческих отношений, в частности в лингвистике, неоспоримо доказал его плодотворность и показал возможность создания настоящих гуманитарных наук. Исследование и формализация структур в системах, включающих институты, произведения или религиозные верования, позволяли одновременно объяснить и предвидеть, установить, что при наличии определенных свойств другие непременно должны им сопутствовать, одним словом, это позволяло придать гуманитарным наукам статус, почти равный по значению статусу естественных наук.
Велико было искушение привязаться именно к этому привилегированному моменту человеческой действительности, моменту объективированного разума или объективированного подсознания, во всяком случае к структуре, и отрицать все, вплоть до реальности любого другого момента.
Леви-Строс никогда не страдал такими причудами, по крайней мере, никогда полностью не попадал во власть этого искушения. Он всегда держался на расстоянии. Он всегда считал, что его исследования соответствуют определенному уровню реальности, уровню структурного посредничества между тем, что он называет фундаментальным праксисом обществ, порождающим структуры, и, с другой стороны, конкретной практикой индивидуумов, формируемой этими структурами. Это мудрое решение: признать ценность, абсолютную необходимость изучения структур, не исключая возможности и законности поступка, состоящего в переходе от структуры к порождающей ее человеческой деятельности. То есть уметь признавать то, что Леви-Строс называет «дополнительностью» структурного и генетического методов.
Однако некоторые ученые, считающие себя последователями Леви-Строса, я говорю о Фуко, с одной стороны, и о Луи Альтюсере - с другой, не последовали этому примеру. Захотелось из структуры создать единственный, эксклюзивный момент познания. Вот что я называю абстрактным и доктринерским структурализмом.
Помимо теоретического разочарования, явившегося следствием бессилия сартровского экзистенциализма заложить основы гуманитарных наук, есть еще и жизненный опыт, объясняющий нынешнее увлечение этими структуралистскими изысканиями. Чудовищная мощь не только «масс-медиа» - прессы, рекламы, радио, телевидения, кино, но также и использующих их организаций и институтов в целях приспособления развития индивидов применительно к преследуемым либо экономическим, либо моральным, либо политическим целям, - все это создало реальную ситуацию, в которой наиболее четко просматривается контроль структур над поведением человека в гораздо большей степени, чем сам созидательный момент. Похоже, данный аспект жизненного опыта оправдывает действия абстрактного структурализма. Проблема заключается в том, чтобы понять, должны ли мы теоретизировать по поводу этого временного отступления человека или же смотреть дальше, то есть превратим ли мы структуру в «посредника» (используя выражение Леви-Строса), необходимого нам, важность которого мы недооценили при проведении марксистского анализа, перейдя сразу к внешнему воздействию, или же проведем стерилизующее отчуждение структуры? Вот в чем, на мой взгляд, состоит проблема.
Чтобы покончить с этими историческими аспектами условий нынешнего успеха структурализма, хотел бы также задать вопрос, который, как мне кажется, имеет первостепенную важность. Конечно, некоторые внешние признаки, жизненный опыт, о которых мы только что говорили, если и не оправдывают, то объясняют доктринерское толкование структурализма, показывая, что то, что преобладает в повседневном человеческом поведении, скорее есть насажденные условности, являющиеся проявлением структуры, чем творческий выбор. Но является ли это единственным мерилом исторического опыта человека?
Действительно, в обществах, которые принято называть «индустриальными», на протяжении всего XIX и даже первой половины XX века развитие производительных сил происходило экстенсивным образом, путем приращения. Их структура оставалась прежней, и это выразилось в том, что наиболее рентабельными инвестициями стали те, которые позволяли, с одной стороны, налаживать все более мощные и сложные машины наряду со все более и более возрастающей армией неквалифицированной рабочей силы. Настолько, что в перспективе, как это показал Маркс в «Капитале», подобное развитие, такой способ расширенного воспроизводства капитала приводили к превращению человека в простой элемент структуры, «телесный придаток стального машинного оборудования». Происходит ли то же самое в последней трети XX века? В поисках гуманной модели технической цивилизации не только ученые-теоретики социалистических стран, но даже американские экономисты пришли к выводу, что с началом новой научно-технической революции происходит не только простое количественное изменение по сравнению с предыдущей промышленной революцией. Происходит вначале смена орудий производства с внедрением новых источников энергии, новой организации труда с использованием кибернетики и автоматики, следствием чего является изменение субъективных человеческих факторов труда. По выражению Радована Рихта, мы присутствуем при настоящем «изменении отношений объекта и субъекта» по сравнению с предыдущими индустриальными обществами, в которых субъект, человек, был рабом объекта. И это не моральная констатация; это соответствует данным финансовых отчетов предприятий и выводам исследований по оптимальному управлению производством. Из документов ясно проступает, на первый взгляд, удивительный факт, что уже в передовых отраслях промышленности наиболее рентабельными инвестициями являются инвестиции в человеческий фактор. Наверное, это самое важное явление последней трети XX века.