Иначе говоря, в отличие от индустриальных обществ, в которых, как показал Маркс, «простейший труд стал основой промышленности», отныне наиболее эффективным средством экономического развития по мере достижения этой стадии становится развитие самого человека. Изменяется понятие рабочей квалификации: эта квалификация становится все более и более социологической и все менее и менее носит технологический характер.
Если общая культура работника имеет решающее значение, так как с непрерывным и быстрым обновлением средств производства необходимо готовить человека к непрерывным изменениям, то мы скоро достигнем такого этапа экономического развития, при котором уровень общей подготовки большинства трудящихся будет очень близок к тому, что сегодня мы называем уровнем интеллигенции. Один американский экономист подсчитал, что в передовых технологиях необходимо иметь 40% рабочих со средним образованием, 40 - с высшим (имеется в виду высшая школа) и только 20 с низшей квалификацией. А это подразумевает, что разделение труда на управленческий и исполнительный, грань между которыми была так отчетлива, так резка, должна, как, впрочем, это и предвидел Маркс в «Капитале», стираться. В исследованиях по теории «менеджмента», проводимых в США, приходят к мысли, что единоличное управление уже не является рентабельным, что встает проблема децентрализации управления до такой степени, что каждый работник превращается в инициативный центр.
В данном случае развитие производительных сил на современном этапе уже в форме новых проявлений наталкивается на производственные отношения капиталистической системы.
Возникает противоречие: с одной стороны - настаивать, чтобы работник был созидательным и инициативным центром при решении им технических задач, а с другой - требовать от него безусловного подчинения частному индивидуальному или коллективному владельцу средств производства.
Единственный способ управления, соответствующий данному развитию производительных сил, - это социализм, то есть экономический, социальный, политический и культурный режим, основанный на отмене частной собственности на средства производства и, таким образом, позволяющий превратить каждого человека в человека, то есть стать созидающим и инициативным центром во всех отношениях: и техническом, и экономическом, и политическом, и культурном. Таким образом, создаются условия для нового изменения отношений между объектом и субъектом на самом уровне промышленного труда, при котором самой рентабельной инвестицией является инвестиция в человека. Мы присутствуем при развитии новой субъективности не в индивидуалистическом и зачастую метафизическом смысле экзистенциализма Сартра, не в абстрактном смысле старых гуманистов (человеческая природа, как ее понимали в XVIII веке), а в смысле способности человека к созиданию, условия для которого созданы самой историей путем нового развития производительных сил, делающих объективно необходимым развитие созидательных способностей человека.
Вот в этом, в зарождающемся виде и заключается основное событие нашей эпохи. Хотя данный аспект, на первый взгляд, далек от нашей темы, но он является ее центральной частью. Так как, если это соответствует действительности, то теоретизирование наших абстрактных структуралистов не что иное, как рассуждения о проходящей и исчезающей в прошлом реальности. Без всякого опасения мы можем сказать им: вы уже люди прошлого. Вы разрабатываете теории о положении человека, которое безраздельно господствовало в XIX и начале XX века, но которое уже не является нарождающейся и развивающейся реальностью конца XX века. Следовательно, их учения не дают нам научной методологии гуманитарных наук на достигнутом в настоящее время уровне исторического развития человека.
Позволю себе выделить аспект: в то время как данный абстрактный структурализм отрицает роль человека, предрекает «смерть человека», как выражается Фуко, или «теоретический антигуманизм», о котором пишет Луи Альтюсер, мы стали свидетелями зарождения внутри структурализма конфликта между структурой и историей. И это неизбежно. В начале своего «Луи Бонапарта» Маркс1 объясняет, что люди сами делают свою историю, но что они ее делают в условиях, которые структурированы прошлым. Имеется в виду работа Маркса «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта». (Прим, ред.)
Таким образом, Маркс удерживает оба конца цепочки: момент структуры, структурирование прошлым, а также момент созидательной активности человека, создавшего эти структуры. В этом ключ к нашей проблеме.
Почему же произошел разрыв между структурой и историей? А наступил он из-за незаконной экстраполяции тезисов де Соссюра и Якобсона, знаменитых лингвистов, создавших фундаментальные труды нашего века. Безусловно, расхождения между структурой и историей уже просматриваются у Фердинанда де Соссюра. В своем «Учебнике по общей лингвистике» он утверждает, что диахрония не является структурой. Это вполне приемлемая абстракция, если не забывать о том, что это есть абстракция: де Соссюр ограничился изучением того, что он называет синхронией, неким подобием горизонтального среза внутри истории. Опираясь на этот постулат, он, несомненно, заложил основы чрезвычайно плодотворного метода формализации лингвистики. Так же, как и Кювье, основываясь на фиксированных постулатах, де Соссюр воссоздавал целостность живого существа по одному из его фрагментов. Леви-Строс кодифицировал этот метод, напомнив, что структурный анализ определяется пятью основными признаками, перечисленными в фонологических исследованиях Трубецкого и Якобсона:
1. Переход от сознательных явлений к структуре, которая скрыта, бессознательна, не сразу различима; не путать, например, общественные отношения и структуру общества.
2. Структурный метод не рассматривает составные элементы в качестве самостоятельных целостных единиц; за основу своего исследования он принимает отношения между частями.
3. Структурный метод отдает предпочтение понятию системы, целостности, наконец, его цель - это открытие общих законов и корреляций. Благодаря этому методу лингвистика приобрела строгость, подобную строгости принципов естественных наук, обретя сначала истинную объективность, а затем достигнув высокой степени формализации.
Естественно, такие большие достоинства привели лингвистику к тому, что она стала своего рода образцом, заняла ведущую роль по сравнению с другими гуманитарными науками. Эту идею уже выдвигал Мосс, но у Леви-Строса она стала основным положением: «Фонология по отношению к другим социальным наукам играет такую же новаторскую роль, какую, например, ядерная физика по отношению ко всем точным наукам». Начиная с «Элементарных структур подобия» («Structures йlйmentaires de la parentй») и до «Дикарского мышления» («Реnsй sauvage»), от «Печальных тропиков» («Tristes tropiques») до «Меда в пепле» («Miel aux Cendres»), Леви-Строс с величавостью сюзерена оперировал трансфертом лингвистической модели, переходя таким способом от теории языка к теории подобия, теории разума, теории мифов и в конечном итоге к всеобъемлющей теории общества.
Плодотворность данного метода достаточно очевидна, чтобы мы могли не возвращаться к этому. Леви-Строс осознанно пользуется постулатами, которые являются его собственными. В интервью «Летр Франсэз» («Lettre Franсaises») он напомнил, что создает абстракцию, но что он признает вполне законными другие способы подхода к изучаемым им реалиям. В этом он следует примеру де Соссюра. Когда де Соссюр ограничивает поле своих научных изысканий, он решительно и вполне законно производит тройную редукцию. Вначале он отделяет язык как социальную категорию от слова, представляющего собой действие субъекта; 2) он отделяет язык от истории языка, это поперечный срез, вполне правомерный при условии не забывать, что было проведено абстрагирование; 3) он отделяет язык от социального контекста для изучения языка только в соответствии с его имманентными законами, без учета внешних факторов.
Когда Леви-Строс обобщает свой метод, он сохраняет ту же осторожность. Например, на вступительной лекции в Коллеж де Франс все ждали от него восхваления структуры, а он произнес панегирик истории. В заключение он сказал: «Эта речь может показаться неожиданной, так как нас иногда упрекали в замкнутости по отношению к истории. Это совсем не так, мы этим не занимаемся, но мы хотим оставить за историей ее права».
В своих работах Леви-Строс отдает большее предпочтение структуре, чем генезису. Это его право, так же как и право каждого изучать математику, а не физику, или же изучать историю, а не социологию при условии не забывать о том, что при этом не происходит охвата всей полноты знания. Данная вещь кажется очевидной. К сожалению, его последователи не признают подобной очевидности. Не случайно всякий раз, говоря о марксизме, Леви-Строс отзывается о нем с большим уважением. В «Дикарском мышлении» Леви-Строс вполне ясно заявляет: «Я пытаюсь внести свой вклад в марксистское учение о суперструктурах. Этот вклад очень ценен, так как часто при изучении философских концепций религий или художественных форм нам приходилось сразу же переходить к исследованию внешних побуждающих обстоятельств. Однако найти «свое место» для доктрины недостаточно, чтобы провести ее анализ».
Перейдем к внутреннему анализу структуры. Недавно, будучи проездом в Париже, Роман Якобсон дал интервью, в котором заявил: «Не знаю, как можно, работая над языком и искусством, не сделать попытки уяснения их структуры. Те, кто говорит о других вещах, занимаются болтовней, а не наукой». Якобсон добавил, что он не видит противопоставления между этим структурным методом и марксизмом при условии, что марксизм не путают с механической карикатурой, претендующей, по его собственному выражению, «на исследование искусства как механической ветви других плоскостей». На мой взгляд, Пьер Франкастель сделал самый большой вклад в марксистскую эстетику, потому что он провел структурное исследование искусства, прежде чем перешел к проблеме внешнего исторического окружения.
Идея создания синтетической модели доктрины или формы искусства, мифа представляет собой первый этап, необходимую ступень научного исследования какого-либо объекта. И только после тщательного рассмотрения в соответствии с понятиями можно приступать к ее толкованию с учетом окружающих внешних условий. Проблема заключается в умении представить этот структурный метод как момент исторического материализма. Мы можем научиться делать это так же хорошо, как это делают некоторые мэтры структурализма, например, Леви-Строс или Якобсон, и, как Франкастель в отношении искусства, они уже показали нам, каким может быть анализ, при котором структурный метод соединяется с генетическими методами.
Среди марксистов ярким примером использования генетического метода является Анри Валон. Его книга «От действия к мысли» («De L'Acte б la Реnsйе») дала в психологии прекрасный пример того, какой может быть «взаимодопол-няемость» генетического и структурного методов. Нам, марксистам, структурный метод может помочь исправить механическое и узкое толкование метода Маркса, напоминая, что структурный и внутренний анализ являются первым и необходимым этапом любого исследования. Все это при условии постоянного отчета себе в том, что данный уровень знаний не единственный. Так как если вполне законно изучать в самих себе исторические системы, институционные системы, произведения или верования, временно абстрагировавшись от их окружения и истории, то сводить изучение человека к изучению людских творений совершенно недопустимо. Иначе мы наблюдаем человека только в его объективизации. Не следует забывать, что человек есть производитель всего, что есть человеческого, так как только люди создают языки, только люди слагают мифы, только люди выдумывают религии, только люди создают социальные институты. Вот почему, если не хотим прийти к сумасбродной концепции структуры, мы должны видеть в ней научную модель, а не как говорил Леви-Строс, используя формулу Рикера, «беспредметную заумность». Вместо того чтобы видеть в структуре подобную заумность, мы должны видеть в ней научную модель, созданную человеком, а не придавать ей онтологический статус. К великому сожалению, слово структура является именем существительным; было бы гораздо лучше, если бы оно было глаголом. Потому что каждый раз, когда используем существительное, мы испытываем искушение искать предмет, вещество, мы делаем из структуры вещь, тогда так она в основном представляет действие, или, вернее, «информацию» о действии, информацию в том смысле, когда говорят «теория информации». Информацию о действии, которое не содержит реальности, будучи отделенной от людей, которые действуют, которые совершенствуют структуру языка в своих словах или письменах, структуру мифа в своем поведении или в своем веровании. Короче говоря, при проведении структурного анализа важно не приносить в жертву продукту его творца и акт его творения. В этом одна из основных заповедей Маркса. В «Капитале» он предостерегал от иллюзий, возникающих из-за фетишизации товара. Таково первое ограничение структурного метода: не следует забывать из-за опасения впасть в фетишизм и прослыть сумасбродом, что это ограничение является вполне законным и уместным, но что оно представляет собой только лишь момент исследования, что оно не исключает существования других моментов, в частности момента перехода от структуры к человеческой деятельности, которая и порождает данную структуру.
Стремление навести порядок на различных уровнях культуры, будь то вещь, существо или сущность, отделить культуру от людской практики особенно ярко проявилось в последней книге Мишеля Фуко.
Фуко говорит, что он хочет описать и определить три последовательные структуры знания в западной научной мысли последних столетий, начиная с XVI века и до наших дней. Мы не оспариваем принцип его исследования.
Автор описывает нам вначале структуру знания, господствовавшую до конца XVI века: это была, говорит он, большая однообразная равнина слов и вещей. До XVI века знаки являются частью вещей, и их подобие не что иное, как отношение существа к самому себе. Слова взяты из самого переплетения вещей, образующих единую ткань.
Второй этап: в конце XVI и начале XVII вв. происходит глубокая трансформация самой концепции знания. Возникает новое явление: язык разрывает родственные узы с вещами. Фуко определяет новую структуру знания, исходя из общей грамматики, естественной истории и анализа богатств.
Отныне язык завязывает новые отношения с вещами. Если до XVI века знаки являлись частью вещей, то теперь они становятся способом представления, обозначением видимого. Произошло своего рода расщепление; до этого времени слова и вещи составляли одно целое, теперь же знаки становятся образом представления вещей, обозначением видимого. Подобная номинация отчетливо просматривается в естественной истории, являющейся прототипом хорошо оформленного языка, то есть организованного, упорядоченного языка, позволяющего привести в соответствие мои представления с их языковым оформлением.
Как отмечает Фуко, существует общая структура для анализа богатств, общей грамматики и естественной истории. Анализ богатств подчиняется тому же контурному очертанию, что и естественная история: уже не внутренняя ценность металла придает цену вещам, отмечает Фуко. Он приводит четко сформулированное высказывание Сципиона де Грамона из книги «Королевский денье» («Le Denier royal»): «Монета заимствует свою стоимость не из материала, из которого она выполнена, а из формы, представляющей собой образ королевского клейма». Постулат о собственной ценности металла отброшен, что помогает выработать теорию монеты-образа.
В конце XVIII века после периода большой равнинной поверхности слов и вещей, затем периода несоответствия между вещами, их представлением и знаками, которыми они обозначаются, открывается третий этап знания. Это знание представляется новым образом. Оно уже не находится на уровне представления и, видимо, располагается в новой размерности реального, размерности скрытой структуры. Фуко приводит несколько примеров. В политэкономии - пример Адама Смита, который уже не определяет богатство его видимым представительным аспектом - деньгами, а его скрытым аспектом - работой. Во всех областях знание меняет форму. В политэкономии работа и производство приходят на смену обмену и объясняют его; биологическая организация становится внутренним объясняющим принципом живых существ вместо их классификации по методу Линнея, и, наконец, языковая структура становится объяснением грамматической структуры. Во всем этом мы наблюдаем применение структурного метода для изучения видов знания. Это то, что попытался сделать Фуко для выделения общей структуры в трех науках в различные моменты развития западной мысли. Это то, что, например, сделал Дюмезиль в мифологии, то, что сделал Пьер Франкастель в искусстве. Досадно, что ученые-марксисты не сделали того же для научной разработки теории о суперструктурах. Повторим, что это не является оспариваемым нами принципом.