Если ответчик не сознавался, принимались свидетельские показания, вёлся поиск следов преступления, а в случае отсутствия того и другого назначалась присяга. Присяга была решающим элементом дознания. Чаще всего бии присуждали «очистительную» присягу. По выбору истца один, при больших исках -- два-три «присяжных» (здесь и далее это слово берётся в кавычки, т. к. речь не о европейских присяжных, аналогом которых, как мы уже установили, являлись бии, а о свидетелях или других заслуживающих доверия людях, готовых что-либо подтвердить под присягой -- практика, распространённая и в европейской политической культуре -- Г. С. ) назначались из числа наиболее уважаемых и почётных людей, принадлежавших к роду ответчика. В зависимости от важности дела выбор «присяжных» происходил либо из числа близких соплеменников подсудимого, либо из всей его волости или рода.
«Присяжные» должны были поклясться, что обвиняемый невиновен, тогда последний выигрывал дело. Если же такой человек отказывался от присяги, вина считалась доказанной. Иногда в доказательство показаний присяга налагалась на свидетеля или на его уважаемого родственника. В некоторых гражданских делах часто применялась «доказательная» присяга, которую в «маловажных» случаях принимал истец, а в серьёзных -- его влиятельный сородич, которого уже выбирал ответчик (Валиханов 1958: 210-211; Гродеков 1889: 190-193, 210-211; Шакаев 1966: 19-20; РГВИА: Д. 4849, Л. 396 об. -- 397).
Принятие присяги... могло в корне изменить общественное мнение в отношении присягнувшего. Обряд проходил торжественно, присягающий произносил «страшные слова», согласно которым за ложь его должны были покарать высшие силы. Считалось, что ложно присягнувший рано или поздно будет уличён, поскольку сработает «узун-кулак» (степное «длинное ухо»), весьма быстро распространяющее среди кочевников любую информацию. «У народа пятьдесят ушей» -- гласит казахская пословица, примерно аналогичная русской «земля слухом полнится». Кстати, И. Ибрагимов приводит курьёзный случай, когда русский судебный чиновник, получив от казаха ответ на вопрос, откуда ему что известны какие-то факты: «От узун-ку- лака», решил, что это конкретный человек, и стал спрашивать, где этот «узун-кулак» живёт и как его найти (Ибрагимов 1878: 13).
При этом ложно (даже по неведению) присягнувший человек по народным обычаям лишался покровительства общества, а его имущество могло быть разграблено. Поэтому выдвинутый на присягу человек старался как можно точнее выяснить обстоятельства дела и сам проводил расследование. Если он оставался не уверен в невиновности своего «подопечного», то, чтобы избежать присяги, старался склонить тяжущихся к мировому решению с удовлетворением половины иска. Лучшие бии умели не доводить до присяги и решать дело миром (Гродеков 1889: 211-213; Словохотов 1905: 91-92). При этом бии руководствовались не писаными законами (которых у казахов попросту не было), а «своими обычаями, преданиями, поверьями и верою». В отсутствие определённых законодательных и судебных норм широко использовалось прецедентное право (Быков 2003: 16; Ибрагимов 1878: 4), что даёт аналогии с правом англосаксонским.
Свидетельства лиц султанского происхождения, показания биев или почтенных аксакалов обычно принимались в знак доверия к ним без подтверждения присягой. Белая кость была неподсудна суду биев (Быков 2003: 16; Словохотов 1905: 91-92), что опять же даёт аналогию со средневековой Европой, где, например, пэров мог судить только суд равных.
Интересно рассмотреть ещё одно отмеченное Ч. Валихановым событие, показывающее скорее европейский, чем восточный характер традиционной евразийской политической культуры применительно к анализу казахской судебной системы. По К. Виттфогелю, на Востоке политическая мысль в принципе не ищет путей политической, социальной и т. д. модернизации общества и не идёт дальше того, чтобы устранить (как правило -- физически) «плохого» падишаха или богдыхана, заменив его «хорошим». Этот автор писал: «Критики гидравлического общества (так он именовал государства восточного типа -- Г. С.) жаловались лишь на злоупотребления отдельных чиновников или на специфические акции правительства... Но критики правительства ставили себе ... целью лишь оздоровление тотальной власти, принципиальную желательность которой они не оспаривали» (Wittfogel 1957: 134).
А вот как обстояли дела у казахов. Ч. Валиханов приводит конкретный пример: однажды было принято решение назначить четырёх главных биев, «биев над бия- ми», с целью «пристроить» судей, удалённых со своих постов под давлением общественного мнения за лихоимство (как мы уже видели, такие на должностях биев долго не задерживались -- Г. С.). Однако массовые народные протесты заставили отменить это решение. Подчеркнём: речь идёт не о замене «плохих» главных биев «хорошими» (подход, характерный для Востока), но о принципиальном неприятии изменения, которое представляется гражданам неправильным.
Констатирую ещё, что в самой России суд до реформы 1864 г. был дальше от европейских стандартов, чем казахский суд биев: например, адвокатов вообще не было. И многие проживавшие в казахских областях русские предпочитали суд биев, и напротив, некоторые казахи, «заклеймённые народом за прегрешения вполне безнравственные» (например, конокрад, укравший в общей сложности сотни лошадей), требовали русского суда (куда «степные инородцы» во второй четверти XIX в. получили право обращаться) (Брусина 2016: 219-222; Валиханов 1958: 210-214).
Как Россия дошла до такого состояния -- отдельная тема, требующая специального исследования, здесь скажу только, что, по моему мнению, это результат «вер- тикализации» власти со времён опричного переворота Ивана Грозного и особенно со времён Петра I. Во всяком случае, в период «либеральных» (насколько применимо это слово к XVI веку) реформ Адашева -- Сильвестра 1550-х гг. в России учреждён был выборный суд; более того, по Судебнику 1550 г. наместникам вообще запрещалось творить суд без участия старост и присяжных («целовальников»). Грамота же от 25 февраля 1552 г. («Пинежская грамота») предполагает полное устранение наместника от суда, его должны чинить «из волостных крестьян выборные лутчие люди, по нашему Судебнику» (Копанев 1953: 9-10).
У казахов ситуация с организацией судов стала меняться с присоединением их земель к России. Менялись как (в сторону уменьшения) компетенция бийских судов, так и способ их формирования. Отсутствие у авторов положений адекватного представления о сути казахской судебной системы, вопреки благим намерениям, имело негативные последствия. Уже по Уставу о сибирских киргизах 1822 г. из компетенции бийских судов выводились «уголовные преступления», к которым, кроме преступлений против власти, были отнесены убийство, грабежи и барымта (хотя последняя, как мы видели, далеко не всегда считалась преступлением, а могла назначаться как средство принуждения к выполнению решения суда -- Г. С.). Бии имели право приговаривать осуждённых только к штрафу. В 1830-1850-х гг. кочевники формально получили право по их желанию обращаться не к биям, а в имперский суд. .Эти попытки. лишь дискредитировали судебную власть в глазах населения, которое избегало русского суда и стремилось решать дела по обычным правилам (Быков 2003: 115; Материалы 1948: 74-75; Россия 1903: 216; Словохотов 1905: 67-71, 83-85, 135; Martin 2001: 35-39).
По закону 1854 г. биями были оставлены те, кто ими бы на данный момент, а впредь таковых полагалось поставлять из числа султанов или аульных старшин, занимавших указанные должности не менее 6 лет или награждённых российскими властями и «не иначе как по выбору общества»; это был первый шаг к превращению биев в чиновников (Валиханов 1958: 211-212). Но если эти положения, принятые ещё в периоды реакции времён позднего Александра I и Николая I, можно понять и извинить, то гораздо сложнее понять последующие законодательные акты, принятые уже во время и после Великих реформ (в том числе судебной) в самой России. Так, по Положениям 1867 (Временное об управлении Семиреченской и Сы- рдарьинской областями) и 1868 (Временное об управлении в степных областях) годов народный судья (бий), как и казий в оседлых волостях, избирался по той же системе, что и волостной управитель -- выборными от каждых 50 хозяйств. (Брусина 2016: 223-224). Официальные выборы не могли удовлетворить этим условиям и, как и предупреждал Ч. Валиханов, должны были способствовать переходу власти «в руки богачей».
Кроме того, формальная выборность биев уничтожала конкуренцию: при традиционной казахской судебной системе к плохому судье просто никто не обращался, и ему как судье приходил конец. А что будет, спрашивает Валиханов, если его официально изберут и утвердят судьёй? Кроме того, теперь бий получал право начать судебное дело по личному усмотрению, что тем более превращало его в полицейского (Валиханов 1958: 218-220).
Из компетенции народных судов изымались преступления политического характера и преступления против христианской веры. Бии решали окончательно дела ценностью не свыше 100 руб., по более крупным делам можно было апеллировать через волостных управителей к волостным съездам биев, которые назначались по решению уездного начальника для решения дел на сумму не более чем в 1000 руб. Для разбора тяжб между представителями разных родов (или уездов), а также уголовных дел, тяжб по особо крупным искам и по апелляции (на имя уездного начальника) на решение волостного съезда созывались чрезвычайные суды биев. одного или нескольких уездов. /Они/ проходили в присутствии уездного начальника, который следил за порядком, но не должен был вмешиваться в ход судебного процесса и влиять на принятие решения. Постановления чрезвычайных съездов были окончательными (Брусина 2016: 223-224).
Тяжущиеся по обоюдному согласию имели право выбрать из числа утверждённых биев несколько человек для разбора дела по принципу третейского суда... Решение такого суда было окончательным на любую сумму. При несогласии тяжущихся на выбор биев дело рассматривал указанный истцом бий из волости ответчика. Недовольная решением сторона могла апеллировать к русской администрации только по брачным делам, касающимся прав женщины. При взаимном желании тяжущиеся могли обращаться для разбора дела в русский суд.
По принятому в 1886 г. Положению об управлении Туркестанским краем из ведения народных судов были изъяты уголовные дела об убийствах, увечьях и изнасилованиях (хотя вопрос о материальной компенсации за эти преступления оставался в компетенции биев), о разбоях и грабежах (Гродеков 1889: 201-207). Но это Положение опять же было принято уже в годы реакции, на сей раз «по- бедоносцевской», как по фамилии их главного вдохновителя иногда называют контрреформы 1880-х гг.
Как бы то ни было, результаты не замедлили сказаться. Отмечаемое многими авторами снижение авторитета биев и доверия к ним в последней трети XIX в. -- это результат «привнесённой системы выборности»: выборные кампании выродились в борьбу партий и часто сопровождались беспорядками и даже убийствами. Новым биям уже не нужно было, как раньше, заботиться о своей репутации. Институт апелляции к съездам почти не работал, так как бии в корпоративных интересах почти всегда утверждали решения. Результат -- рост апелляций к русской власти.
Отметим также рост влияния на решения судов присяги, которую теперь, упрощая задачу, предпочитали опросам свидетелей, часто вопреки показаниям последних. При этом бии часто ставили вопросы так, чтобы получить ответ в нужном направлении (РГВИА: Д. 4849, Л. 105, 138, 150 об -- 151 об.). Не надо забывать и о коррупции -- находились и такие (и их было не так мало), кто за деньги готов дать любую присягу.
Авторитетные люди старались теперь не участвовать в судебных процессах, избегали присяги и т. д., заботясь о своей репутации. Возможно, эти процессы были связаны и с начавшейся седентаризацией скотоводов: при оседании казахов бийский суд не приживался, они заимствовали систему судопроизводства у оседлого населения, например, на юге (в присырдарьинских областях? -- Г С.) -- у кокандцев (Брусина 2016: 227-228; Быков 2003: 238). Можно добавить ещё, что, если раньше, как мы видели, многие жившие в казахских землях русские часто предпочитали суд биев русскому суду, то в начале ХХ в., когда после Великих Реформ суд в России стал вполне европейским, напротив, киргизы, по некоторым данным, просили, чтобы их дела слушал русский суд, а не суд биев (Усенбаев 1967: 38), возможно, именно по причине потери авторитета последним по указанным причинам. Впрочем, как уже говорилось, у киргизов позиции суда биев из-за близости к оседлой Средней Азии и влияния мусульманского права изначально были слабее.
Тем не менее, хотя суды биев и стали объектами многочисленных «перестроек» со стороны российских властей, на соционормативный пласт традиционной культуры степняков такими средствами разрушающего воздействия оказать в принципе было нельзя или по крайней это было невозможно в короткий срок. Традиционная правовая культура казахов сохранялась и в начале ХХ в. (надо думать, до ликвидации в 1924 г. суда биев и вообще традиционного права как таковых -- Г. С.), в какой-то степени она жива и сейчас (Степной закон 2000: 15-16).
Возможно, и сегодня её можно использовать, органически вписав этот институт степной демократии в демократию современную. Л. А. Словохотов приводит в качестве примера Норвегию начала ХХ в., «где народное правовоззрение не потеряло до сих пор практического значения и где обычное право существует не инкогнито и благодаря снисхождению закона, как у нас, а, напротив, само подчинило себе официальное право, основанное здесь на народных обычаях и понятиях» (Словохотов 1905: 13-14). А Ч. Ч. Валиханов ещё за сорок лет до того предлагал при введении у казахов суда присяжных выбирать последних по жребию из биев, решивших в прошлом году какие-либо дела (Валиханов 1958: 226).
Но как бы то ни было, из всего сказанного в статье очевидно, что традиционный казахский суд биев был куда ближе к европейским судебным аналогам, чем к восточным.
Источники и материалы
1. АВПР 1759: Д.8 -- АВПР. Ф, «Киргиз-кайсацкие дела». 1759. Д.8.
2. РГВИА: Д.4849 -- РГВИА. Ф.400. Оп.1. Д.4849.