Причем, если, например, в XVI в. в рамках философского синкретизма ставился вопрос о возможности игнорировании внутреннего единства и непротиворечивости «синкретных сущностей», то в греческом интуитивно-интеллектуальном пространстве право, мораль, правосудие (как «человеческое», так «божественное возмездие»), законы объективно (без допущения какой-либо искусственности или «механического соединения») синкретичны. Платон, Аристотель и др. не только и не столько понимали (объяснять, в современном смысле этого слова, в этот период они вообще не могли), сколько особым образом чувствовали, видели, возможно, созерцали, актуальные для них проблемы.
В частности, в этом, еще интуитивистском компаративистском контексте Платон усматривает тесную связь отличий мировоззренческого плана, присущую разным эллинским народам (полисам), с различием содержания их законов, видит имеющие место противоречия. «Будь я законодатель… Я стал бы убеждать моих граждан выражать и много других мнений, по-видимому, противоположных взглядам нынешних критян и лакедемонян, да и отличающихся от взглядов прочих людей» [8, с.128].
Нельзя сказать и того, что в древнегреческом сравнительно-правовом дискурсе были намечены контуры исключительно мегауровня компаративистских исследований - сравнительный анализ национальных правовых систем, взятых в их институциональной целостности. В «Законах» Платона можно встретить аспекты и макро-, и микро- правовых сравнений. В частности, рассуждая о «первичности» законов в разных государствах, Платон пишет: «Скажи же ради богов, какой закон установил бы законодатель первым?.... первым во всяком государстве будут по праву законы о браке» [8, с.195]
В рамках микроуровня сравнительно-правового исследования Платон, например, останавливается и на некоторых вопросах юридической техники, причем, связывая их с характером (содержанием, спецификой нормативных предписаний законов. «…надо ли, чтобы законы не только угрожали, но и убеждали и вследствие этого стали бы по меньшей мере вдвое большими по объему, или же они должны употреблять только угрозы и быть вполовину короче первых? Следуя лакедемонскому обычаю… всегда должно предпочитать краткость. Но… я выбрал бы более пространное» [8, с.196]
Продолжая сравнительно-правовое исследование, Платон замечает, что «из приведенных сейчас законов один лучше другого для применения на деле вовсе не потому, что он вдвое больше… Видно, ни одному законодателю никогда не приходило на ум, что, издавая законы можно пользоваться двумя средствами - убеждением и силой…, обычно законодатели пользуются только вторым средством…, употребляют лишь чистое насилие» [8, с.196].
Рассуждая с позиций современной науки, здесь следует отметить, что в последнем из приведенных здесь фрагментов Платон подходит к решению вопроса о взаимосвязи таких категорий и соответствующих им явлений, как «государственное принуждение», «легализованное насилие» и метод убеждение в механизме правового регулирования и идет еще далее - поднимает проблему легитимности существующего законодательства в конкретном социуме, в условиях сложившихся ценностных (в том числе и религиозных) ориентиров, особенностей правового мышления, нравственности, представлений о природе справедливости, сложившихся стереотипов (должного, допустимого) поведения большинства населения.
Вообще, вопросы юридической техники не были чуждыми компаративистскому дискурсу Платона. В частности, в «Законах» он весьма подробно останавливается на такой теме, как преамбула (разумеется, не употребляя сам этот термин французского происхождения). «Вступление же к действительным законам - а таковы, утверждаем мы, только государственные законы - никто никогда не составлял, а если даже и составлял, то не стремился их обнародовать - словно и в природе их нет… В самом деле, только что указанные законы с двойным значением кажутся мне не просто двузначными, но состоящими из двух частей: собственно закона и вступления к нему… законодатель всегда должен предпосылать своим законам вступления…» [8, с.197].
Дальнейший анализ платоновского текста убеждает в том, что «вступление» к закону («увещательное рассуждение») включает «нормы-принципы» и «нормы-цели», причем, в современном понимании последних, они не имеют непосредственной юридической силы, но учитываются правоприменителем, например, в ходе интерпретационной юридической практики, при толковании этого же закона или иных нормативно-правовых актов.
«Мне ясно, что подобное увещательное рассуждение законодатель приводит ради того, чтобы те, кому он дает законы, благосклонно приняли его предписания… и вследствие этой своей благосклонности стали бы восприимчивее. Поэтому-то, по моему разумению, это может быть названо только вступлением, но не смыслом закона» [8, 197].
Практику создания вступлений он предлагает распространить на законодательные системы различных типов и государств, т.е. универсализировать. Более того, создаваемые «увещательные рассуждения» (как это видно из вышеприведенных фрагментов) являются еще, по мнению автора «Законов», и фактором легитимности законов в пространстве полисной правовой культуры («…благосклонно приняли его предписания»).
Эта же, по своей сути, проблема решается им и далее, но уже в ином ракурсе. Платон (задолго до Ш.Л. Монтескье) выделяет и обосновывает еще один фактор легитимности, а, следовательно, и устойчивости, эффективности действия права и закона - место и роль обычаев («стародедовских законов») в национальных правовых системах различных государств. «Обычаи эти связуют любой государственный строй: они занимают середину между письменно установленными законами и теми, что будут еще установлены… Если хорошо их установить и ввести в жизнь, они будут в высшей степени спасительным покровом для современных им писанных законов. Если же, по небрежности, переступить … все рушится» [10, с. 270].
Связь позитивного права и обычаев, правоментальных установлений, которую, правда, еще на интуитивном уровне устанавливает Платон в настоящее время один из критериев выделения национальных правовых систем и семей.
Если Платон в своих диалогах искал философско-правовые (интуитивно-методологические) основы сравнительно-правового предметного поля, то Аристотель был в большей прагматичен. Он выступает в качестве собственно компаративиста в эллинской государственно-правовой и социально-правовой сферах. Его «Политика» суть продукт использования сравнительно-правового метода. Ряд исследователей считают, что в тексте этого труда отражен опыт сравнительного анализа 58 конституций греческих городов-полисов [9, с. 15], другие, вообще, указывают на сравнительное изучение «конституционного законодательства 153 древнегреческих городов-государств» [11, с. 27].
И в том, и в другом случае, очевидно, что труд на «ниве сравнительного правоведения» Аристотелем проделан огромный.
Конечно, значение философско-правового дискурса Аристотеля по отношению к формированию собственно западноевропейского правового сознания и юридического мышления просто невозможно переоценить. Однако вряд ли Аристотель смог бы достичь таких результатов без этого, сравнительно-правового «заземления» юридических проблем.
В частности, он пишет: «Критский государственный строй близок к лакедемонскому. Некоторые его черты не хуже, в большей же своей части он все же оказывается менее искусно созданным. Вероятно - да это подтверждается и преданием, - лакедемонское государственное устройство во многих своих чертах явилось подражанием критскому…» [11, с.434].
Вообще, эти три государственных устройства - критское, лакедемонское и карфагенское - до известной степени очень близки к друг другу и значительно отличаются от остальных» [11, с.437].
Такого рода выводы Аристотеля, естественно, ведут к мысли о том, что для Аристотеля (как, впрочем, и для Платона) предметные области сравнительного правоведения и сравнительного государствоведения еще не разделены, что, с одной стороны, связано с органической связью права и государства, а с другой - характерно для интуитивистско-рефлективного (созерцательного) подхода познания, в целом не предполагающего никаких «жестких» предметно-методологических дифференциаций.
Зато (что в целом свойственно интуитивизму) Аристотель (как и ранее Платон) обращает внимание на множество конкретных, сравнительно мелких правовых институтов, описывает их, но не дает сколько-нибудь серьезных, аналитических размышлений. Например, Аристотель указывает, что «законодатель придумал много мер к тому, чтобы критяне для своей же пользы ели мало; также в целях отделения женщин от мужчин, чтобы не рожали много детей, он ввел сожительство мужчин с мужчинами; дурное ли это дело или не дурное - обсудить это представится другой подходящий случай» [11, с.435].
В целом, в своих суждениях Аристотель опирается на обширный эмпирико-правовой материал (в его работах в большей мере выражена коллекторно-кумулятивная стадия сравнительного правового метода, чем у Платона, круг сравнительно-правовых исследований, которого весьма ограничен, но, тем не менее, выводы все же имеют (как и у Аристотеля) дескриптивно-критический (однако далеко не эвристический или прогностический)характер. Вообще, сравнительно-правовой масштаб Аристотеля, безусловно, крупнее, чем у многих античных авторов. В поисках своеобразия, содержательной оригинальности НПА он рассматривает множество правовых институтов, дает им не только теоретическую, но и практическую оценку.
«В законодательстве Харонда нет ничего своеобразного, за исключением закона о судебном преследовании за лжесвидетельства… У Филея своеобразен закон об уравнении собственности. У Платона - общность жен, детей и имущества… Есть законы Драконта, но он дал их для уже существовавшего государственного устройства. Своеобразного… в этих законах нет ничего, исключая только их суровость из-за размеров наказания» [11, с.442].
Рассматривая сравнительно-правовой дискурс Аристотеля в методологическом измерении стоит обратить внимание на то обстоятельство, в контексте его философско-правового интуитивизма он преимущественно использует прием качественного сравнения, а в некоторые свои выводы строит на нейтральном (или безразличном) сопоставлении эллинских законодательных систем.
В этом же ракурсе большой интерес представляют компаративистско-правовые идеи Теофраста, сочинения которого, к сожалению, не дошли до нас в такой содержательной полноте, как, например, труды Платона и Аристотеля. В методологическом плане здесь имеет место вариант фрагментарного изучения древнего философско-правового наследия. Так, известно, что в своем трактате «О законах» он реализовал подход максимально приближенный (по своему содержанию, но, разумеется, не по теоретико-методологическим основам) к современным эвристикам.
В частности, в IV в. до н.э. он обратился к исследованию базовых, общих принципов правового регулирования, которые лежали в основе правовых порядков ряда греческих полисов. Далее Теофраст противопоставил эти принципам нормы права, которые по своему содержанию отклонялись от них и, соответственно, противоречили. После чего такие нормы Теофраст и объединяет (конечно, еще не систематизирует) в особый раздел.
Метод противопоставления общих правовых принципов и юридических норм, имеющих место и функционирующих в рамках одной правовой системы, в дальнейшем получил некоторое распространение в европейской (и не только) компаративистике XIX в. (Гирке, Хубен и др.).
Далее, западноевропейская компаративистска получает свое развитие в рамках римского государственно-правового и философского дискурса. Правда, римляне уже не рассматривают Вселенную в качестве бесконечной субстанции, она в их представлении сужается до имперского государства, а последнее расширяется до «космических» масштабов. Государство суть совокупность связанных правом и законом, политическими нормами, обычаями в единую и устойчивую общность индивидов-«атомов».
Кроме этого, «для римских юристов превосходство их права и государственного устройства - как позже для английских юристов - было столь очевидным, что право других народов они оценивали очень низко. Цицерон называл их право… «путаным и почти смехотворным» [12, с.78].
Идея римского права в этих условиях неизбежно перемещает акценты с этико-юридических изысканий (свойственных Платону, Ксенофонту, Аристотелю, Плотину и др.) в плоскость управления и организации власти, в область действия властных субъектов и подчиненных им судов. Этика греков навсегда сменяется правовым этатизмом римлян: тонкие «морализаторские» абстракции растворяются в точно выверенных и гарантированных государственно-правовых механизмах, и процедурах (чего стоит, например, эволюция гражданского процесса от легисакционного через формулярный к экстраординарному).