Модель подобной субъектной организации варьируется в разных художественных образах трилогии посредством интегральной ремифологизации, демифологизации и неомифологизации языческого, библейского, культурфило- софского и исторического прошлого. Дуальность мифоконцепта рождает два ключевых, антропологически значимых типа образности - физическое раздвоение Христа и Антихриста в разных образах и физическое единение двух начал (как духовных ипостасей) в одной «телесности». Разворачивание всех ключевых образов в трилогии соответствует принципу цепной последовательности - если в Юлиане (герой первого романа «Смерть богов») осуществлено единство - синтез Христа и Антихриста, то в Леонардо да Винчи (герой второго романа «Воскресшие боги») происходит внутреннее разделение с доминантой начала «Христа», а в третьем романе «Антихрист» обозначен переход к его антитезису через подчеркнутое определение Петра как Антихриста. Логика перевернутости триады «тезис - антитезис - синтез» призвана обозначить новый путь поисков Мережковского - он видит его не в синтезе двух первоначал человеческого бытии, олицетворяющих Добро и Зло, и даже не в синтезе религии Отца (Ветхий Завет) и религии Сына (Новый Завет), провоцирующих хаос во «внутренней религиозности» человека, а в некой новой религии Святого Духа как единственного условия той самой Гармонии мира, поисками которой занимались не только все символисты, но и вся русская интеллигенция рубежа Х1Х-ХХ веков: «Религиозным огнем крестилась русская общественность в младенчестве своем, и тот же огонь сойдет на нее в пору возмужалости, вспыхнет на челе ее, как бы “разделяющийся язык огненный” в новом сошествии Духа Св. на живой дух России. <...> Это ведь и есть путь не только русской интеллигенции, но и всей России - от Христа Пришедшего ко Христу Грядущему» [14. С. 69].
Историософская коллизия Мережковского заключена в третьей константе - Антихристе, который в равной степени противопоставлен и Христу Пришедшему, и Христу Грядущему. Исследователь О. Волкогонова, например, считает, что «для Мережковского была характерна своеобразная “схематичная” диалектика: он всюду видел противоположности, триады, которые выстраивал (иногда чисто внешне, словесно) в схемы “тезис - антитезис - синтез”. История философии представала у него, например, как “догматический материализм” (тезис) и “догматический идеализм” (антитезис), синтезом которых должен стать “мистический материализм”. То же - в антропософии и философии культуры: плоть - тезис, дух - антитезис, синтезом должна стать “духовная плоть”» [15].
В качестве концептуальной оппозиции было определено срединное звено триады «Бог Отец, Сын и Святой Дух». Иисус Христос по сути своей есть изначальное воплощение синтеза-интерференции человека и Бога, земного и небесного, телесного и духовного, жертвы и Спасителя. Таким образом, Антихрист, исходя из логики «тезис - антитезис - синтез», есть вариант синтеза иного порядка. Если Христос представлен как метафорическое обозначение Богочеловека, то Антихрист - скорее метафорическое моделирование образа Человекобога (а не Сатаны) как константы Сверхчеловека. На наш взгляд, именно для акцентации этого подтекста Мережковский выбирает жанр историософского романа, в котором исторические личности репрезентируют тип Сверхчеловека, облеченного властью. Путь обретения свободы Антихристом есть путь преодоления в себе Бога, понимаемого как власть над ним. В противовес ему Христос определяет Бога как любовь, которая есть Абсолют свободы.
Кроме того, если следовать логике все той же триады, то именно Антихрист (третий роман «Антихрист») является образом-синтезом, в котором «умерли все Боги» (первый роман-тезис «Смерть богов») и «воскресли новые боги» (второй роман-антитезис «Смерть богов»). Таким образом, Мережковский разрушает, декодирует базисное религиозно-библейское понимание Антихриста и наполняет его новым синтезированным смыслом. Это «не Бог», это «не Христос», но это и «не Человек» в обычном значении - это то иное, к постижению чего, а точнее кого, стремились символисты в своих поисках Души Мира. Образ «другого» Христа и «другого» Антихриста сливаются в антропософии Мережковского в значении «грядущего» Спасителя.
С нашей точки зрения, метафизика художественно-философской антропологии Мережковского во многом проясняется в призме «христологической антропологии» Бердяева, оказавшего колоссальное мировоззренческое влияние на литературный процесс всего ХХ века: «Надвигающийся и угрожающий образ антихриста принудит христианский мир к творческому усилию раскрыть истинную, христологическую антропологию. Высшее самосознание человека, антропологическое сознание потому уже должно быть раскрыто, что человеку грозит попасть во власть антихристологии человека, ложной, истребляющей человека антропологии. Человек поставлен перед дилеммой: или осознать себя христологически, или сознать себя антихристологически, увидеть Абсолютного Человека в Христе или увидеть его в антихристе» [16. С. 324].
В отличие от Даниила Андреева, создающего спасительный путь для человечества в утопической интеррелигиозности и космополитизме, Мережковский вслед за Бердяевым пытается создать новую модель христианства. По сути своей она также утопична, поскольку логика христологии Мережковского априори основана на системе противоречий, диалектически точно выраженной тезой-антитезой Бердяева: «Слабость христологического самосознания человека укрепляет антихристологическое его самосознание» [16. С. 325].
Конгениальность этих двух концепций во многом объясняется попыткой найти пути выхода из внутренних антропологических противоречий, свойственных самой природе человека, попыткой, которой был озадачен весь ХХ век, - найти определенный баланс между Хаосом и Гармонией человеческого сознания и чрез это познать Душу Мира: «Неразрешимое противоречие земного и небесного, плотского и духовного, отчего и сыновнего - таков предел христианства, только христианства. Окончательное разрешение этого противоречия, последнее соединение Отца и Сына в Духе - таков предел Апокалипсиса» [14. С. 345].
Вполне очевидно, что концепция человека и бытия в творчестве Мережковского носит четко выраженный религиозно-гносеологический характер. Если антропософия Андреева концептуальный акцент ставит на проблеме познания человека и его внутреннего мира, то Мережковского - на проблеме религиозно-гносеологической составляющей человека как части мира, что соотносится с его концепцией «нового религиозного сознания» бытия в целом. Гипотетическое миротворение «нового религиозного царства» Мережковский видел в синтезе сознания, или духа, который осуществим через единение сознания русской интеллигенции («живого духа России»), «живой души России» Церкви и «живой плоти России» народа (в этой системе вновь проявила себя склонность Мережковского к триадичным концепциям). Однако ответа на вопрос, как осуществить подобный синтез, Мережковский не давал не только в своих романах, но и в философских трудах. Это усиливало ощущение утопической несостоятельности созданной писателем модели будущего «духовного возрождения» мира.
Заключение
Концепция «тройственности бытия» (как правило, реализуемая по схеме «тезис - антитезис - синтез») определила историософскую линию не только творчества Д. Мережковского, предвосхитившего ключевые тенденции в развитии всего русского Серебряного века, но и многих других писателей (З. Гиппиус, В. Одоевского, А. Платонова и др.) и философов рубежа Х1Х-ХХ веков (П. Флоренского, В. Розанова, С. Булгакова, В. Соловьева, Н. Бердяева). Сакральная, мистическая тройственность, восходящая к религиозной традиции Святой Троицы «Отца, Сына и Святого духа», казалась единственно возможной Гармонией мира в историческом и духовном «хаосе» предреволюционного и революционного бытия. Символисты посредством художественного ремоделирования «троичных» инвариантов пытались найти и другие альтернативы «нового бытия», открыть и другую Гармонию века.
Поисками «нового бытия» в различных формах его проявленности в человеческом мире занимались не только символисты, но и большинство писателей других направлений всего ХХ столетия. Модернистская линия этих поисков, как правило, носила характер идеалистической утопии или антиутопии. Художественное миромоделирование ХХ века ставило целью посредством создания тех или иных инвариантов идеалистических миромоделей структурировать хаос бытия, реализовавшийся на уровне хаоса исторической действительности и человеческого сознания.
художественное миромоделирование проза символизм
Список литературы
[1] Хализев В.Е. Теория литературы. М.: Высшая школа, 1999. 398 с.
[2] Эпштейн М. Парадоксы новизны. О литературном развитии Х1Х-ХХ веков. М.: Сов. писатель, 1988. 416 с.
[3] Шнейдер В. Смысл текста. Некоторые философские приложения семантики возможных миров. М. - Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2017. 154 с.
[4] Фрейденберг О.М. Миф и литература древности. М.: Вост. лит-ра РАН, 1998. 800 с.
[5] Хрестоматия по истории философии (западная философия): учеб. пособие для вузов: в 3 ч. Ч. 2. М.: ВЛАДОС, 2001. 528 с.
[6] Руднев В.П. Словарь культуры ХХ века. Ключевые понятия и тексты. М.: Аграф, 1997. 384 с.
[7] Иванов Вяч. Борозды и межи: опыты эстетические и критические // Поэтические течения в русской литературе конца Х1Х - начала ХХ века: хрестоматия. М.: Высшая школа, 1988. С. 69.
[8] Колобаева Л.А. Русский символизм. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2000. 294 с.
[9] Современная западная философия: словарь. М.: Изд-во полит. лит-ры, 1991. 414 с.
[10] Бердяев Н. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века. иИА: http://philologos.narod.ru/berdyaev/berd-rusidea.htm (дата обращения: 11.04.2020).
[11] Белый А. Символизм как миропонимание. М.: Республика, 1994. 528 с.
[12] Заманская В.В. Экзистенциальная традиция на границах столетий. М.: Флинта; Наука, 2002. 304 с.
[13] Каманина Е.В. Философско-эстетический аспект литературного сознания XX века // Вестник московского университета. Серия 9. Филология. 2002. № 5. С. 149-151.
[14] Мережковский Д.С. В тихом омуте. Статьи и исследования разных лет. М.: Сов. писатель, 1991. 491 с.
[15] Волкогонова О. Религиозный анархизм Д. Мережковского. ЦКЬ: http://www.philosophy.ru/ library/volk/merez/html (дата обращения: 10.03.2020).
[16] БердяевН.А. Философия свободы. Смысл творчества. М.: Правда, 1989. 608 с.
References
[1] Khalizev, V.E. (1999). Teoriya literatury [Theory of literature], Moscow, Vysshaya shkola Publ.
[2] Epshteyn, M. (1988). Paradoksy novizny. O literaturnom razvitii XIX-XX vekov [Paradoxes of novelty. About the literary development of the 19th-20th centuries]. Moscow.
[3] Shneyder, V. (2017). Smysl teksta. Nekotoryye filosofskiye prilozheniya semantiki voz- mozhnykh mirov [Meaning of the text. Some philosophical applications of the semantics of possible worlds]. Moscow, Ekaterinburg, Kabinetnyi uchenyi Publ.
[4] Freydenberg, O.M. (1998). Mif i literatura drevnosti [Myth and literature of antiquity], Moscow, Vostochnaya literatura RAN.
[5] Khrestomatiya po istorii filosofii (zapadnaya filosofiya) [Reader's book concerning history of philosophy (Westernphilosophy)]: Textbook for universities (part 2). (2001). Moscow, VLADOS Publ.
[6] Rudnev, V.P. (1997). Slovar' kul'tury XX veka. Klyuchevyye ponyatiya i teksty [Dictionary of culture of the XX century. Key concepts and texts], Moscow, Agraf Publ.
[7] Ivanov, V. (1988). Borozdy i mezhi: Opyty esteticheskiye i kriticheskiye [Furrows and boundaries: Aesthetic and critical experiments]. Poeticheskiye techeniya v russkoy literature kontsa XIX - nachala XX veka [Poetic trends in Russian literature of the late XIX- earlyXXcentury]: Chrestomathy (p. 69). Moscow, Vysshaya shkola Publ.
[8] Kolobayeva, L.A. (2000). Russkiy simvolizm [Russian symbolism]. Moscow, Moscow University Publishing House.
[9] Sovremennaya zapadnaya filosofiya [Modern Western philosophy]: Dictionary. (1991). Moscow, Izdatelstvo politicheskoy literatury Publ.
[ 10] Berdyayev, N. (n.d.). Russkaya ideya. Osnovnyye problemy russkoy mysli XIXveka i nachala XX veka [Russian idea. The main problems of Russian thought of the 19th century and the beginning of the 20th century]. Retrieved April 11, 2020, from http://philologos. narod.ru/berdyaev/berd-rusidea.htm
[11] Bely, A. (1994). Simvolism kak miroponimaniye [Symbolism as world understanding], Moscow, Respublika Publ.
[12] Zamanskaja, V.V. (2002). Jekzistencialnaja tradicija v russkoj literature XX veka: Dia- logi na granicah stoletij [Existential tradition in Russian literature of the 20th century: Dialogues on the borders of centuries]. Moscow, Flinta Publ., Nauka Publ.
[13] Kamanina, E.V. (2002). Filosofsko-esteticheskiy aspekt literaturnogo soznaniya XX veka [Philosophical-aesthetic aspect of the literary consciousness of the 20th century]. Vest- nik moskovskogo universiteta. Seriya 9. Filologiya [Herald of Moscow University. Series 9. Philology], (5), 149-151.
[14] Merezhkovskiy, D.S. (1991). V tikhom omute. Stat'i i issledovaniya raznykh let [In a quiet pool. Articles and research from different years]. Moscow.
[15] Volkogonova, O. (n.d.). Religioznyy anarkhizm D. Merezhkovskogo [Religious anarchism of D. Merezhkovsky], Retrieved April 20, 2020, from http://www.philosophy.ru/library/ volk/merez/html
[16] Berdyaev, N.A. (1989). Filosofiya svobody. Smysl tvorchestva [Philosophy of freedom. The meaning of creativity], Moscow, Pravda Publ.