В конце 1990-х - начале 2000-х гг., с ростом влияния и популярности имперского нарратива в региональных исторических исследованиях, начинает активно разрабатываться тема административно-правовой политики Российской империи на восточных окраинах. Обращение к имперской проблематике в этот период являлось не только следствием формирующихся новых теоретических подходов, но, главным образом, политической ситуации. Распад Советского Союза привел к научной дезинтеграции между республиками, спровоцировал серьёзный вакуум в изучении отдельных аспектов их истории. Данная тенденция отчётливо проявилась в отношениях Российской Федерации и Республики Казахстан. Во многом поэтому имперская проблематика, её институциональные характеристики и формы реализации на российском геополитическом пространстве становятся важнейшими исследовательскими сюжетами в сибирской исторической регионалистике. Работы А.В. Ремнёва, В.С. Дякина, И.Л. Дамешек, М.В. Шиловского, С.И. Каспэ, Д.В. Кузнецова, А.П. Толочко, Е.В. Безвиконной, О.Е. Сухих, А.А. Кузьмина и других ученых дают реальную возможность составить представление об имперском контексте аграрной колонизации Степного края, принципах и практиках национальной и окраинной политики Российского государства во второй половине XIX - начале ХХ в., организации регионального управления в империи. При этом для означенной группы авторов характерным является стремление к уточнению и расширению понятия «империя» как особого типа политической организации [14].
В рассматриваемый период происходит окончательное утверждение имперского подхода к оценке колонизационных процессов в Российской империи, что материализовалось в тотальной аккомодации ис-следовательских практик «новой имперской истории» к изучению сложных явлений инкорпорации Степного края в социокультурное пространство России. Своеобразной «лабораторией», специализирующейся на многоаспектной имперской истории и географии, в начале 2000-х гг. становится научная школа ОГУ им. Достоевского, возглавляемая А.В. Ремнёвым. Решающим фактором формирования историографической школы, в системе координат которой плодотворно осваивались актуальные вопросы колонизации степных областей Зауралья, стало отчётливое стремление к преодолению региональной замкнутости научного сообщества Сибири, что наглядно проявилось в сотрудничестве А.В. Ремнёва с коллективом и авторами издания Ab Imperio, предложивших на рубеже ХХ- XXI вв. иную, отличную от позитивистской, модель рефлексии «имперскости».
В 2007 г. А.В. Ремнёв включился в разработку исследовательского проекта «Окраины Российской империи», став членом редколлегии издания и одним из авторов первого обобщающего научного труда по истории Зауралья, написанного в масштабах имперского нарратива и в риторике имперского дискурса
[15] . Приверженность качественно новому подходу к исследованию имперских и национальных составляющих российской колонизации оказалась зафиксирована уже во вводной части коллективной монографии: «Имперский нарратив, который в значительной мере унаследован современной русской историографией... неизменно фокусировался на центре, на государстве, на власти. Национальные же историографии тех народов, которые когда-то входили в империю, в свою очередь концентрируются на собственной нации и государстве, проецируя их в прошлое. Для них империя - лишь тягостный контекст, в котором “просыпалась”, зрела, боролась за независимость та или иная нация. В национальных историографиях вопрос о мотивации политики центральных властей почти никогда не ставится просто потому, что на веру принимается стремление власти сделать жизнь своих нерусских подданных как можно более несносной. Проблемы взаимодействия с другими этническими группами в таких нарративах неизбежно отодвигаются на второй план [15. C. 5].
В этой связи центральное место в монографии занимает вопрос о национальных аспектах колонизационной политики Российской империи на восточных окраинах. Подчёркивая особый статус окраинных территорий, авторы (А.В. Ремнёв, И.Л. Дамешек, Л.М. Дамешек, В.П. Зиновьев Н.Г. Суворова,
B. П. Шахеров, М.В. Шиловский) пришли к ряду концептуальных выводов, определивших динамику и содержание исследования аграрной колонизации Степного края в исторической литературе 2000-х гг.
Во-первых, империя, включая в свой состав ту или иную территорию на Востоке, начинала её властное освоение и интеграцию в имперское политикоадминистративное пространство, используя окраины как военно-экономический плацдарм для дальнейшего имперского расширения (Западную Сибирь и Оренбургский край - для Казахской степи и Средней Азии) [15. C. 20].
Во-вторых, одним из важнейших компонентов реализации имперских проектов на окраинах являлась «политика населения», сообразно с принципами которой государство активно вмешивалось в этнодемографические процессы, манипулировало этноконфессиональным составом населения для решения военномобилизационных задач. С этой целью империя направляет на свои восточные окраины русских переселенцев, которые осознают себя форпостом России, субъектами колонизации и проводниками идеи о том, что зауральские земли не просто освоены экономически, но и заселены однородным и единоверным с Россией населением [15. C. 63-64].
В-третьих, коренное население Зауралья регулярно находилось в эпицентре имперских административно-управленческих практик, которые эволюционировали от косвенной системы управления к управлению по крестьянскому образцу, что в конечном итоге привело к слиянию и взаимодополнению в имперской политике стратегических задач экономической, политической и социокультурной интеграции народов Сибири и сопредельных регионов в состав национального Российского государства [15. C. 243].
Погружение в тему колонизации сориентировало исследовательский опыт А.В. Ремнёва в направлении проблем «внутреннего империализма» как дискурса и идеологии, при этом были активно задействованы материалы по аграрному освоению Степного края. В своих соображениях А.В. Ремнёв отталкивался от положения, сформулированного им ещё в 2002 г., сообразно с которым «расширение империи на восток не ограничивалось только военно-политической экспансией и административным закреплением новых территорий и народов в империи - это ещё и сложный процесс превращения Сибири в Россию...» [16.
C. 102]. Учёный сформулировал важную идею о том, что забота о крестьянах-переселенцах, распространение передовой культуры на окраины, просвещение «инородцев» могли выполнить серьёзную идеологическую задачу: в известной степени примирить народнически настроенную интеллигенцию с имперской политикой, которую она подвергала критике уже в рамках социального дискурса, упрекая власти в недостаточной помощи и неорганизованности землепользования. Но сами русские переселенцы, при такой высокой миссии, возлагаемой на них, мало подходили на роль культуртрегеров [17. C. 5-6].
Выбранный А.В. Ремнёвым исследовательский вектор, предполагавший обращение к дискурсам - властному, общественно-политическому, «инородческому», крестьянскому, казачьему, в известной мере способствовал обоснованию бесплодности и научной бесперспективности историографической традиции, в рамках которой имперские практики на окраинах оценивались в форматах «абсолютного зла» или блага. Дело не только в том, что им были поставлены и отчасти разрешены вопросы, ранее не актуальные или закрытые в российской историографии, о способах и принципах структурирования властью пространства империи, национальной политике на окраинах, использовании и перенесении управленческого опыта с одних окраин на другие и т.д. Важным стало хорошо аргументированное утверждение, позволяющее понять, что практики доминирования и принуждения, имманентно присущие моделям имперской организации пространства, превращали всё население этих территорий в объект государственной колонизации, субалтернов империи. В этой связи в эпицентре исследовательских штудий А.В. Ремнёва, в период с 2007 по 2010 г., оказался широкий круг сложных вопросов, ранее не входивших или «стыдливо» замалчиваемых в историографии: колонизация и «обрусение» азиатских окраин, роль крестьянского переселения в их «слиянии» с Россией, седентеризация кочевников и русский крестьянин как земледельческий «инструктор» и образец оседлого и «цивилизованного» образа жизни, имперские и национальные сценарии крестьянской колонизации второй половины XIX - начала XX в., имперская идеология «внутреннего» империализма и проект «большой русской нации», «культурное бессилие» русского крестьянина-переселенца, низкие социокультурные и хозяйственные адаптивные способности переселенцев, забота об имидже русского крестьянина в глазах инородцев, «объинородничанье» русских в Азиатской России и т.д. Все эти вопросы получили фрагментарную оценку в авторских и совместных (с Н.Г. Суворовой) проектах исследователя, завершившихся уже после смерти историка [18].
Одной из значимых заслуг А.В. Ремнёва, с точки зрения «перезагрузки» историографического прочтения сюжетов аграрной колонизации окраин, в том числе и Степного края, стало внедрение в научный оборот сибиреведения новых методологических понятий: в контексте содержательных аспектов управления регионом - «внутренний империализм», о котором уже упоминалось выше, и «постколониальность», запечатлевшая дискурсивные аспекты рефлексии колонизированных в прошлом народов. В определении А.В. Ремнёва «постколониальность - это не просто после колониализма, это еще и особый способ интерпретации современности, в которой бывший (если даже и проблемный с точки зрения признания его существования) колониализм выполняет важную мобилизующую функцию. “После” не всегда означает “вследствие”, а может быть воспринято как “следую-щее” за чем-то. Префикс пост - не только указание на временную последовательность; он, главным образом, служит обозначением желания переосмыслить и преодолеть ограниченность “великих нарративов” либерализма, марксизма, колониализма и модернизации, способом уйти от универсалистского европоцентризма с его жесткими оппозициями типа “Запад - Восток”, “цивилизованный - нецивилизованный” и найти свой язык самоописания и альтернативные “деколонизированные” методологии» [19. C. 171-172].
Очевидно, что использование маркировки «постколониальные исследования», определяемые как совокупность методологически и дисциплинарно гетерогенных, но тематически взаимосвязанных концептуальных дискурсов, осознающих себя в едином контенте критических проектов и программ, направленных на преодоление последствий экономической, политической, но прежде всего культурной и интеллектуальной зависимости «незападного мира» от «западных» образцов и прототипов, создавало перспективы для компромисса российского и казахстанского сег-ментов историографии аграрной колонизации Степного края, ставило русский и казахский народы в равные условия «покорённых» империей.
Особенностью формирующейся историографической ситуации стала общая тенденция к преодолению исследовательского схематизма в оценке аграрной колонизации степных областей во второй половине XIX - начале XX в. Для данного процесса являлось характерным сочетание традиционных и инновационных подходов к осмыслению широкого спектра вопросов причинно-следственного свойства, раскрывающих содержание, логику и реализацию имперских колонизационных сценариев. Так, предметом исследовательского интереса становятся темы изменения политического статуса номадного общества в контексте его интеграции в пространство модернизирующейся империи, формирования и эволюции нормативноправовой базы переселенческой политики в связи с аграрными мероприятиями в Степном крае [20], разработки принципов административной политики в сфере начального образования «инородцев» [21], реализации практик административного и судебного реформирования в степных областях [22], установления факторов конфликтности старожилов, новосёлов и «инородцев» Азиатской России в условиях принимающего общества [23], осуществления конфессиональной политики в казахской степи [24], оценки роли правительственных и общественных экспертов в аграрной колонизации Степного края [25, 26].
В последнее десятилетие в оценке российского имперского опыта окончательно утвердился концепт «внутренняя колонизация», обсуждаемый за пределами традиционных схем отечественного колонизационного процесса, сложившихся в историографическом дискурсе второй половины XIX - начала XX в., в центре которого располагались практики хозяйственного освоения и административного управления подведомственными государству территориями. В работах А. Эткинда, Д. Уффельманна, И. Куку лина и других исследователей, оформилось определение внутренней колонизации как регулярных практик колониального управления и знания внутри политических границ государства. В основе концепта лежит идея об особом типе отношений между государством и подданными, в границах которого государство воспринимает их как покоренных в ходе завоевания, а к собственной территории - как к захваченной и загадочной, требующей заселения и «окультуривания», направляемых из одного центра [27. C. 13; 28]. Всё это позволяет утверждать, что в условиях российской колонизации реализовывался вариант сложного доминирования, составляющими которого являлись культурная экспансия, гегемония власти, а также ассимиляция в пределах государственных границ [28. C. 18-19]. Симптоматично, что задачи колониального принуждения в такой системе осуществлялись в интересах безопасности империи, а также поиска ресурсов обеспечения её устойчивости.
О влиянии постколониальной теории и постколониальных исследований на российскую историографическую традицию аграрной колонизации Степного края во второй половине XIX - начала XX в. красноречиво свидетельствует содержание научно-исследовательских работ и заявленных в них подходов в последние годы.
Отличительным признаком исследовательских подходов современных авторов, разрабатывающих тематику аграрной колонизации Степного края, является перемещение акцентов с сюжетных линий колонизационного процесса к дискурсивным его составляющим, что открывает видимые перспективы в поисках ответа на вопрос о механизмах имперского управления в России и на окраинах, экспертах и акторах колонизации. Так, по констатации М.К. Чуркина, в условиях аграрного освоения степных пространств Западной Сибири во второй половине XIX - начале XX в. рельефно отразилось соперничество дискурсов, интеллектуальное поле которых по большому счёту структурировалось как противоборство проектов инкорпорации региона в общеимперский конструкт, где дискурсы - властный и общественный - репрезентировали диаметрально противоположные варианты «присвоения» пространства, ставшего объектом реализации имперских интересов [29. C. 62-64]. По мнению исследователя, стартовый период включения территорий Степного края в значительной мере усилил противостояние в российском обществе областнического варианта инкорпорации новых территорий в имперский контекст (Н.М. Ядринцев, П.М. Головачёв и др.) и проекта «большой русской нации» М.Н. Каткова. В процессе конфронтации дискурсов, в которые неизменно включалась центральная и региональная бюрократия, вырабатывался имперский проект аграрной колонизации степных областей региона, определяя нормативно-правовую систему координат, направленную на вовлечение территорий в канву империи, а также государственную политику, реализуемую в практических мероприятиях властей [29. C. 63]. Автором было установлено, что влияние властной (имперской) составляющей аграрной колонизации окраин, в частности Степного края, во второй половине XIX - начале XX в., существенно амортизировалось и корректировалось общественным мнением, составленным на основании научной экспертизы степных пространств, в результате чего на рубеже XIX-XX вв. окончательно оформились два подхода к оценке возможных вариантов аграрной колонизации региона: прогрессивное и сдержанное, в системе координат которых центральные и региональные власти пытались обнаружить оптимальные пути инкорпорации региона в общеимперский конструкт [30. C. 207].