Современная российская историография колонизации Степного края во второй половине XIX - начале ХХ в.
С.А. Абселемов
Рассмотрен процесс становления историографической традиции изучения аграрной колонизации Степного края. Выявлены этапы развития историографии вопроса в границах постсоветского научного пространства. Охарактеризован интеллектуальный и социокультурный контекст формирования исследовательских практик и подходов к осмыслению имперской инкорпорации степных областей Азиатской России в составе империи. Раскрыты механизмы реакции российского научного сообщества, в рамках проблемы, на «вызовы» времени: рост национального самосознания в суверенных государствах и изменения в методологии исторической науки.
Ключевые слова: историографическая традиция; дискурс; аграрная колонизация; империя.
Становление современной российской историографии аграрной колонизации Степного края во второй половине XIX - начала XX вв. происходило в сложных социокультурных, экономических и общественно-политических условиях. Рубеж ХХ-ХХІ столетий стал не только временем крушения «советской империи», которое сопровождалось обретением политической и национальной независимости республик, долгие годы составлявших СССР, своеобразным «парадом суверенитетов», но и глубинным кризисом исторического знания и исторической науки.
Согласно логике Т. Куна, ситуация кризиса в науке определяется невозможностью объяснения явлений исторического порядка с опорой на существующие практики и методологические подходы [1]. Совершенно очевидно, что марксистско-ленинские (позитивистские) формулы, предлагавшие рефлексировать российский колонизационный процесс в системе координат «прогресс-отсталость», стремительно теряли актуальность и жизнеспособность. Более того, в условиях имперского распада и стремительного подъёма национальной идентичности в бывших советских республиках, в частности в Республике Казахстан, осмысление вопросов, связанных с практиками аграрной колонизации, медленно, но верно становилось невозможным в формате старой имперской терминологии «абсолютного» или «относительного зла». Российский историк Л.П. Репина, оценивая историографическую ситуацию конца ХХ - начала XXI в., её потенциал и перспективы, констатировала: «Не остаются незамеченными в современной историографии и те изменения, которые происходят в области общественно-исторического сознания, исторической эпистемологии и рефлексивной (науковедческой, философской, социологической и т.д.) реконцептуализации самого исторического знания; трансформации познавательных возможностей исторической науки. По сути, речь сейчас идет о формировании нового исторического сознания, способного адекватно осмыслить свершившиеся и совершающиеся в мире перемены, критически преодолеть европоцентристскую перспективу, о создании в этом свете новой исторической культуры и нового образа исторической науки» [2. C. 8].
Тем не менее влияние долгосрочной, идеологически обоснованной и устоявшейся историографической традиции, выработанной в предшествующий период, продолжало остро ощущаться в 1990-е гг. Во всяком случае, тезис о том, что вхождение в состав Российской империи национальных окраин являлось благом для их народов, активно отстаивался на конференциях, симпозиумах, круглых столах, репрезентировался на страницах ведущих изданий [3. C. 9]. По утверждению одного из участников «круглого стола», проведённого в 1992 г. журналом «Политические исследования» С.Б. Ерасова, включение в состав Российской империи новых территорий, в том числе Степного края, не сопровождалось официальной установкой на ассимиляцию, изменение системы управления, насильственную ликвидацию традиционных способов ведения хозяйства, религии и языка «инородцев» [4. C. 26].
Относительная стабильность традиционных схем в оценке причин, содержания и результатов аграрной колонизации степных областей Зауралья, в основе которых располагалась концепция о добровольном включении региона в состав Российской империи, объяснялась не только историографической инерцией, но и реакцией имперского исторического сознания на текущую политическую и идеологическую ситуацию в Республике Казахстан начала 1990-х гг. Объективно, в условиях смены идеологической парадигмы, вопросы колонизации Степного края становились частью проблемы российско-казахстанских отношений, фактором исторической политики Российской Федерации и Республики Казахстан. Стоит напомнить, что исследования различных аспектов колонизации окраин Российской империи уже в 1950-1960-х гг. были «передоверены» национальным научным кадрам, до поры до времени поддерживавшим идеологические установки «советской империи» о добровольном и прогрессивном характере присоединения к России.
Однако уже в начале 1990-х гг., во многом усилиями национальной казахстанской публицистики, в оценке российской колонизации были реанимированы основные положения концепции «абсолютного зла», получившие обоснование и в официальной историографии Республики Казахстан. Академик Национальной Академии наук, профессор М.К. Козыбаев сформулировал официальный взгляд на историю Казахстана в составе Российской империи предельно ясно: «Проводя четкую грань между нацией А. Пушкина, Л. Толстого, Ф. Достоевского и царизмом, в то же время скажем, что колониализм не имеет человеческого лица, колониализм и гуманизм - антиподы, зло малое и большое, оно олицетворяет национальный гнет, грабеж природных богатств, геноцид. Колониализм, неоколониализм как зло подлежат осуждению» [5. C. 46].
Показательно, что реакция части научного сообщества российских историков на подобную позицию иногда приобретала форму гипертрофированной политкорректности. Так, омский историк Н.В. Греков, характеризуя взаимоотношения русских крестьян- переселенцев с коренным населением Степного края, утверждал, что с ростом миграционного контингента «обострялась и без того напряжённая ситуация во взаимоотношениях крестьян с коренным населением...», что являлось почвой для существования антирусских настроений... Мигранты. смотрели на кочевников как на низшие существа. а казахи видели в переселенцах кровных врагов» [6. C. 141]. российская колонизация степной край
Всё это в совокупности свидетельствовало о серьёзном методологическом кризисе историографической традиции вопроса, консервации исследований в границах концепций «абсолютного и наименьшего зла», «добровольности и прогрессивности» присоединения Степного края к России. Характерно, что многие представители российской аграрной историографии 1990-х гг., попав под «обаяние» открытой публицистической полемики, элиминировались из исследовательского пространства аграрной колонизации. Оставшиеся, предпочли сосредоточиться на разработке социально-экономических аспектов истории вопроса, детально осваивая проблемы перехода «инородцев» от кочевого способа производства к оседлому.
Доминация подобной историографической практики просуществовала до середины 1990-х гг., когда наметились отчётливые признаки выхода из исследовательского тупика.
Одним из важных условий преодоления историографического коллапса стали доступность и распространение в научной среде исследовательских проектов западных историков, разрабатывавших имперскую проблематику. Одним из «пионеров» направления «новая имперская история» являлся американский историк Сеймур Беккер, ещё в 1968 г. написавший работу, посвящённую российским протекторатам в Центральной Азии. По констатации С. Беккера, Россия, будучи объектом западной экспансии и лишь частично вестернизированной страной, по отношению к колонизуемым соседям позиционировала себя как Запад к своим заморским соседям, т.е. как государ-ство, чьё технологическое и организационное превосходство не оставляло этим соседям шанса перед лицом его экспансионистского драйва. Комментируя колонизационный опыт России, С. Беккер подчёркивал, что централизованная манера управления в Российской империи, распространявшаяся и на окраины, в условиях огромных расстояний могла корректироваться и сопровождаться такой долей терпимости к разнообразию местных обычаев, которая позволяла осуществлять поддержание правопорядка, сбор налогов и набор рекрутов. При этом экспансия в восточном и южном направлении за счёт неевропейских народов (Сибирь и Степной край) сопровождалась русской крестьянской колонизацией малонаселённых земель и ускоренным распространением российских политических институтов и практик во вновь приобретённых землях [7. C. 76-77].
Знаковую роль в переформатировании российской историографической традиции аграрной колонизации сыграли труды австрийского историка Андреаса Кеппелера. Имперский нарратив в работах А. Каппелера занял центральное место в научных публикациях начала 1990-х гг. Ещё в 1992 г. Кеппелер предпринял оригинальную попытку общего обзора истории полиэтнической Российской империи, преследуя цель поместить проблемы отдельных национальностей и сам процесс распада Советского Союза в широкий исторический контекст. Для более глубокого понимания советской полиэтнической империи, ее наций и этнических групп, их стремления к эмансипации от центральной власти, автор полагал важным обращение к предыстории этих процессов. А. Кеппелер пришёл к заключению, что структуры полиэтнической империи, образцы взаимоотношений центра и периферии и межэтнических контактов складывались в ходе столетий. Подобным же образом национальная идентичность и национальное самосознание являлись продуктами длительного развития и находили свое основание преимущественно в истории [8]. Автор на широком источниковом материале выявил и обосновал специфику российского колониализма, определив движение России в казахские степи как «шаг за шагом в казахские степи», «step by step», утверждая, что Россия изначально и поступательно осуществляла свой восточный проект. Андреас Каппелер в своей фундаментальной монографии, по сути, предложил перспективную модель наднациональной, полиэтнической, традиционалистской (до-модерной) Российской империи, что позволяет компенсировать русоцентричный, национально-государственный взгляд, с одной стороны, и зауженную перспективу национальных историографий - с другой [8. C. 54-57].
Идеи и подходы А. Каппелера, исключавшие шовинистические и националистические конструкты в исторических исследованиях азиатских территорий, быстро прививались в региональной сибирской и национальной казахстанской историографии, чему немало способствовала политическая ситуация экономического, политического и культурного сотрудничества РФ и Казахстана, в котором важная роль отводилась коммуникации российской периферии с сопредельными государствами. Одним из таких примеров стал опыт организации совместных научных конференций, имевших в новых условиях статус международных [9], продуктивность которых обеспечивалась сохранением в сибирском регионе научных центров, ранее осваивавших аграрно-колонизационную проблематику (СО РАН, ОГУ им. Достоевского, ОмГПУ).
Как позитивный момент, следует отметить то обстоятельство, сообразно с которым внедрение иссле-довательских практик «новой имперской истории» в контекст научной рефлексии колонизационных процессов соотносилось по времени с антропологизацией исторической науки, становлением междисциплинарного подхода и активного использования историками теоретических принципов и концепций сопредельных наук: социальной психологии, географии, демографии, политологии, социологии. Смещение локуса интереса учёных от описательно-повествова-тельной, событийной модели интерпретации исторического процесса к вскрытию состояний и особенностей поведения индивида в истории, привело к расширению тематической палитры исследования вопросов, которые казались хорошо освоенными и исчерпанными. Так, на рубеже 1990-2000-х гг., фактом историографии становится пристальное внимание историков Сибири и Степного края к проблемам взаимоотношений коренного и пришлого населения регионов в контексте аграрной колонизации, что переместило исследовательские акценты от изучения традиционных структур хозяйственной и политической жизни к осмысле-нию моделей и стереотипов поведения отдельных людей, социальных и этноконфессиональных групп [10, 11].
В кандидатской диссертации М.К. Чуркина проблема взаимоотношений и взаимодействия коренного населения и мигрантов рассматривалась в контексте теорий культурной конфигурации и культурных типов. Расшифровывая причины конфликтов и прямой конфронтации между мигрантами и «инородцами» степных областей, автор пришёл к выводу, в соответствии с которым, во-первых, культуртрегерские притязания русских крестьян в регионе были существенно преувеличены в исследовательской литературе второй половины XIX-ХХ вв.; во-вторых, принад-лежность переселенцев и автохтонов к традиционному (патриархальному) типу культуры лишь в начальный период водворения и обустройства мигрантов в областях кочевого скотоводства провоцировала конфликты, которые в дальнейшем часто трансформировались в продуктивные производственные контакты, культурное взаимодействие, сопровождаемое влиянием «инородцев», выработавших набор приёмов, методов и способов выживания в экстремальных условиях [12]. Об экономическом сотрудничестве и смене типа хозяйственной деятельности при сохранении этничности казахов в Степном крае доказательно писала в своих работах Е.В. Карих. По мнению автора, с русскими крестьянами после первоначального отчуждения и неприязни казахи образовывали экономический симбиоз, основанный на оседлом скотоводстве и земледелии [13. C. 24].