Стигма отсталости и полуфеодального состояния в Монголии создавалась советским востоковедением на протяжении 1920-х гг., начиная с самой первой экспедиции И. М. Майского в 1921 г. [9] и заканчивая фундаментальным исследованием Б. Я. Владимирцова о монгольском кочевом феодализме [2]. Фундаментальные исследования монгольских социологов того времени подчеркивали кардинальность эволюционного скачка; наиболее ярким примером является работа «Минуя капитализм» [15]. Однако советские догматики марксизма не были склонны говорить о строительстве социализма в МНР. Для этой страны специально была разработана промежуточная стадия развития, так называемый некапиталистический путь. Этому курсу Монголия следовала до 1940 г., после чего она стала именоваться социалистическим государством. Полноправным членом Совета экономической взаимопомощи МНР стала лишь в 1962 г. Фактически на начальном этапе советско-монгольского содружества советская сторона постоянно подчеркивала свое превосходство в эволюционном развитии общества.
В итоге это стало основой превосходства советских граждан, имевших поддержку еще и со стороны своей армии, стоявшей в МНР. Они создали особый мир, отличный от условий жизни в стране исхода (в СССР). Это мир спецмагазинов, талонов, доступных «дефицитных» товаров и особых прав для советских граждан. Этот мир диссонировал с реальностью монгольского «кочевого социализма», с дефицитом потребления и бесправием рядовых аратов. Так возникли две параллельных реальности советского присутствия в Монголии. трудовой миграция десоветизация ресурс
Повседневность и социальная память
На уровне повседневности противоречия во взаимоотношениях выливались в постоянные столкновения между двумя группами русскоязычного населения. Монголы и местнорусские, не имея возможности потребления престижных товаров из спецмагазинов, были ориентированы на потребление в теневом секторе экономики. Таких феноменов советское присутствие в Монголии породило множество, все они противоречили риторике советской идеологии. Именно в Монголии многие советские граждане получили первый опыт спекуляции, продавая излишки престижных товаров. Именно в этой стране плохо скрываемая расовая неприязнь создавала основу для имперского комплекса у одних и этнонационализма у других, разрушая идиллическую картину «пролетарского интернационализма». Данная идеология была лишь прикрытием для неравноправия между монголами и советскими гражданами. Хотя официально проявление дискриминации в отношении монголов наказывалось высылкой на «Большую землю» и лишением возможности престижного потребления. В своей основе это была колониальная система со всеми присущими ей институтами. Она открывала широкие возможности для одних и не оставляла никаких шансов другим. В то же время в период советского присутствия из числа монголов сформировалась элита, управлявшая страной и ориентировавшаяся на советский тип потребления.
Опыт жизни в Монголии сказался на тысячах советских граждан, поскольку между СССР И МНР существовал безвизовый режим. МНР на протяжении длительного времени была самой доступной заграницей, как тогда говорили, 16-й республикой СССР. Как отмечает В. И. Дятлов, «реальный статус Монголии в социалистический период, ее положение в системе межгосударственных взаимоотношений не давали населению приграничных советских сибирских регионов ощущения приграничности, не формировали соответствующей психологии и не создавали каких-либо значимых специфических проблем» [12, с. 35]. В Монголию из СССР туристы в основном ехали с целью приобрести дефицитные товары или совершить какие-либо обменные операции.
В итоге в стране стала процветать неформальная экономика социализма. Чеки начали перекупать спекулянты, товары из спецмагазинов стали попадать на черный рынок. Данный сегмент монополизировали представители русской диаспоры в Монголии (потомки колонистов царской России и беженцев 1920-х гг.), фактически не имевшие права доступа в спецмагазины, однако легко устанавливавшие контакт с соотечественниками и скупавшие у них излишки товаров. Ограничение в гражданских правах привело к снижению правовой культуры в среде русской общины в МНР. В 1970-1980-е гг. многие из них были заняты в неформальном секторе экономики - занимались спекуляцией и теневым предпринимательством (видеосалоны и т. п.). Подобные факты фиксируются в материалах воспоминаний советских военных и гражданских специалистов, пользовавшихся посредничеством местнорусских для сбыта «излишков» из военторгов и спецмагазинов. К концу 1980-х гг. наиболее дискриминируемая группа населения МНР заняла важное место в системе перераспределения товаров престижного потребления, к которым она изначально не имела права доступа. На черном рынке можно было приобрести товары из советских магазинов по более высокой цене, зачастую в три раза превышавшую первоначальную. Фактически черный рынок существовал за счет монгольского населения, остро нуждавшегося в продуктах в условиях тотального дефицита. Наряду со спекуляцией, начиная с 1970-х гг. в Улан-Баторе стала процветать валютная проституция, ориентированная на граждан стран социалистического блока. К концу 1980-х гг. Улан-Батор приобрел все черты классического колониального города. Особенно ярко они проявились в сегрегации города. Так, по сей день в столице Монголии существует «русский квартал». В социалистическую эпоху в «русском квартале» фактически существовала автономная администрация, контролировавшая живших в Улан-Баторе советских граждан.
Информант, в 1980-е гг. работавший в Монголии инженером, рассказал: «Ну, как следили? Ну, Общество советских граждан: вызывали тех, кто не соответствовал моральному облику, пропесочивали. Между собой, конечно, над этим смеялись, но и побаивались. С монголами не всегда все хорошо получалось, в большинстве случаев отношения строились на обмене товаров. В то время это было главное, деньги значили гораздо меньше. Советские власти это не одобряли».
В то время в 15-м микрорайоне города концентрировались советские гражданские магазины и магазины «Военторга», снабжавшие советских специалистов различными товарами, в частности разнообразними качественными продуктами, включая полностью уходившую за рубеж продукцию «Союзплодоим- порта» (элитные консервы и напитки), предметы бытовой техники и, конечно же, книги. Наряду с наличием собственной администрации все эти особенности делали «русский квартал» замкнутым анклавом, отгороженным от внешнего мира и его проблем и находившим, по крайней мере в лице некоторых его представителей, различные оправдания такой замкнутости. Отсюда жесткая оценочность, сквозящая в представленном ниже нарративе информанта- офицера, служившего в Монголии в 1980-е гг.: «Были очереди из монголов возле военторга. Они хотели внаглую туда прорваться или выменять что-либо. Не хотели понимать, что это только для советских военных. Мы туда от вечного советского дефицита уехали. Потом, когда нас оттуда вывели, я понял, как хорошо было там: никаких проблем с тем, как достать продукты. Правильно их не пускали - всем не могло хватить. Спекуляция этими товарами, конечно, была, но за деньги. Но продавали лишнее кому не надо, я никогда ничего не продавал, у меня семья, что продавалось, все было нужно».
«Русский квартал» обеспечивал стабильность жизни советских граждан в Монголии, так как в его пространстве читались привычные культурные коды. Символично, что в советский период «русский квартал» официально назывался Найрамдал (Дружба), после падения коммунистического режима его переименовали в Баянзурх (название связано с находящейся рядом горой Баянзурхула). Советский стиль в русском анклаве Улан-Батора прослеживался даже в дизайне архитектуры. Это создавало чувство комфорта у советских специалистов и советников и не вызывало необходимости в адаптации. На здании советского торгового представительства был изображен большой герб СССР, который сохранился по сей день. На здании музея маршала Г. К. Жукова были изображены сцены, не связанные с его деятельностью в Монголии и относящиеся ко Второй мировой войне. В сочетании с типовыми пятиэтажными домами, характерными для большинства городов СССР, все упомянутое формировало абсолютно советский дизайн пространства.
В это же время был построен город Эрдэнэт - город советских шахтеров. Это был второй по величине город страны, в котором количественно преобладали советские граждане. Для них также были открыты спецмагазины, предоставлена возможность престижного потребления.
Таким образом, сущность системы советского присутствия заключалась в жесткой сегрегации пространства, особенно пространства потребления.
Отдельно нужно сказать о военных городах для советских гарнизонов. Они просто дублировали небольшие советские города инфраструктурой и управлением. Руины этих городов находятся в степи, подобно остаткам городов древности. Например, город Чойр с разрушенным военным аэродромом или заброшенная советская база в Сайшанде все еще являются напоминанием о советском военном присутствии. Автору этой работы неоднократно доводилось видеть развалины пятиэтажных домов, построенных для советских офицеров в районе города Дархан. Эти дома были брошены в начале 1990-х гг. и никем не заселены. Постепенно из них уносили стекло, двери, разобрали крышу - в итоге через двадцать лет поле ухода советских военных они стали призраками степи.
Заключение
Советские мигранты в Монголии - феномен достаточно сложный и многообразный. Это люди из разных республик СССР, с разным уровнем образования и разным социальным опытом. Однако как только трудовая миграция из СССР в Монголию стала массовой, так сразу появились негативные проявления взаимоотношений между советскими гражданами и монголами. Как справедливо отмечали монгольские чиновники в 1980-е гг., «еще десять лет назад качественный состав приезжающих советских специалистов был выше» [8, с. 65]. Революционные события зимы 1989/90 г., связанные с падением социализма в стране, имели в своей основе антипатию ко всему советскому. В этот период участившиеся реальные и мнимые нападения на советских граждан в Монголии вынудили советское руководство строить металлические заборы вокруг всех значимых объектов в городе; таким образом, символические границы приобрели физическое воплощение. Вот как об этом писал советский строитель А. Неверов, работавший в то время в Монголии: «Мы металлическими заборами пытаемся оградить себя от населения той страны, в которой работаем, той страны, которая получает от нашего народа столько помощи, сколько никакая другая. Думаю, что единичные инциденты не дают нам права делать этого. К каждому из нас не поставить охрану, а нам ведь жить в этой стране, с этим народом, ходить в его музеи, театры, магазины, любоваться ее природой. Кстати, ни одна из стран, чьи представители живут и работают здесь - не последовали нашему примеру» [8, с. 65]. На наш взгляд, дефолт системы советского присутствия в стране напрямую был связан с жестким разрывом между декларируемым равенством и братством и жесточайшим неравноправием в возможностях. Фактически Монголия стала филиалом СССР, в котором советские граждане были людьми особого статуса, на языке самих специалистов, иронизирующих по этому поводу, - «белыми людьми». Как отмечает российский публицист Л. Шинкарев, «армейские шоферы гоняли машины в степи во все стороны. Подъехав к отаре, на виду у изумленного пастуха отлавливали овец, связывали им ноги и бросали в кузов. Можно было определить местоположение советских военных городков по круглосуточным шашлычным запахам». При этом сами военные возражают на это тем, что «они лично покупали мясо у монголов» [14, с. 308]. Все это - реальность и негативный опыт советского присутствия, который еще предстоит осознать и проанализировать.
События зимы 1989/90 г. положили начало процессу десоветизации страны. Авторитет советских советников, советских специалистов и даже советских товаров стремительно падал. К началу 1992 г. из страны уехали практически все граждане бывшего СССР, значение всего советского достигло нулевой отметки. Слабые попытки России напомнить новому руководству Монголии о внешнем долге вызывали лишь раздраженную риторику в Улан-Баторе. Травма неудачного монгольского опыта стала прологом к еще более сложным процессам, развернувшимся после распада СССР. Массовый исход русского населения из большинства республик Центральной Азии стал подтверждением окончательного падения идеологии «пролетарского интернационализма». Более того, сегодня на всем постсоветском пространстве исследователи ищут модель, которая бы адекватно объяснила все процессы, связанные с советским проектом. Монголия в этом ряду не исключение, именно ее пример может быть весьма показательным для современных постколониальных теорий. В этом контексте речь прежде всего идет о различии в потреблении между доминирующей группой и подчиненными. При этом нужно сказать, что даже сегодня еще не описаны практики того времени; единственный нарратив, который имеется, - это воспоминания советских специалистов. Заканчивая данный текст, хочется привести высказывание советского дипломата А. С. Шкварина, служившего в Монголии в 1941 г.: «Монголия - колоссальная советская колония» [14, с. 309].
Список литературы
1. Адамс Л. Применима ли постколониальная теория к Центральной Евразии // Неприкосновенный запас. - 2009. - № 4 (66). - С. 25-36.
2. Владимирцов Б. Я. Общественный строй монголов. Монгольский кочевой феодализм / Б. Я. Владимирцов. - Л., 1934.
3. Дэмбрэл К. Влияние международной среды на развитие Монголии: сравнительный анализ в историческом контексте ХХ в. / К. Дэмбрэл. - Иркутск, 2002.
4. Кушелев Ю. Монголия и монгольский вопрос / Ю. Кушелев. - СПб., 1912.
5. Левин М. Советский век / М. Левин. - М., 2008.
6. Ленин В. И. Полное собрание сочинений / В. И. Ленин. - Т. 30.
7. Ленин В. И. Полное собрание сочинений / В. И. Ленин. - Т. 41.
8. Лиштованный Е. И. От великой империи к демократии: очерки политической истории Монголии / Е. И. Лиштованный. - Иркутск, 2007.
9. Майский И. М. Современная Монголия / И. М. Майский. - Иркутск, 1921.
10. Монголын Улсынстатискийн Баримт Эмхэтгэл 1988. - Улаанбаатар, 1989.
11. Российская империя в современной зарубежной литературе : антология. - М., 2004.
12. Стабильность и конфликт в российском приграничье. Сибирь и Кавказ. - М., 2005.