И в русском, и в польском языке многочисленны фразеологизмы библейского происхождения, ср.: манна небесная, глас вопиющего в пустыне, живой труп, умывать руки и т. п.; manna z nieba, glos wolajqcego na puszczy, zywy trup, umywac rзce и т. п. Однако для носителя польского языка, в силу известных исторических и социокультурных обстоятельств, данные выражения значительно более «прозрачны» (т. е. соотносимы с религиозным контекстом), чем для среднестатистического носителя русского языка.
Упомянутое выше русское выражение Типун тебе на язык! означает не только `не говори этого, но и `я не хочу, чтобы произошло то, о чем ты сказал'. Иными словами, говорящий здесь апеллирует к не называемым прямо высшим силам. Польский же фразеологический аналог Wypluj to! означает `не говори этого, т. е. `не смей так говорить', `возьми свои слова обратно'. Это апелляция к конкретному человеку -- собеседнику.
М. Горды [Горды 2010] исследовала фразеологию польского и русского языков, включающую в себя соматизмы (названия частей тела). Она выделила прежде всего целый ряд асимметричных соматизмов, т. е. «фраземогенных» названий в одном языке, не дающих соответствий во фразеологии другого языка. Скажем, русское слово затылок (глаза на затылке, чесать затылок и т. п.) переводится на польский как potylica, но не образует в польском никаких ФЕ. В то же время польские лексемы bзbenek, kostka, rzзsa играют производящую роль в польской фразеологии, но их эквиваленты барабанная перепонка, щиколотка, ресница в русском языке не образуют ФЕ.
Однако даже если в русском и польском языках фразеологизмы внешне подобны, их автономное семантическое развитие (которое, как показывает Горды, возможно моделировать) приводит к специфическим, уникальным результатам.
Так, соматизм serce в польском языке лишен амбивалентности символического значения. Реализованное фразеологизмом русского языка значение 'гнев, раздражение', ср.: с сердцем (сказать, сделать и т. п.), иметь сердце на (против) кого-л., в сердцах, сорвать сердце на ком-л. утрачено в польском языке как в лексической, так и во фразеологической подсистемах. Омонимические польские ФЕ miec serce, robic co s sercem реализуют только положительные значения: 'искренность, доброжелательность, преданность, любовь' [Горды 2010: 240].
Фронтальное сопоставление корпуса соматических фразеологизмов двух языков приводит автора к выводу, что «в отношениях эквивалентности находится более 38 % оборотов данной фразеосемантической группы» [Горды 2010: 255]. Нельзя сказать, чтобы для родственных языков это был бы столь уж высокий показатель.
В статье [Гридина, Коновалова 2019] сравниваются польские и русские фразеологизмы, включающие в себя зоонимы. При этом, естественно, обнаруживаются лексические лакуны в одном из языков. Напр., тюлень, символизирующий в русской языковой картине мира лень (ленивый, как тюлень), в польском языке такой роли не играет. Но, замечают авторы, даже фразеологизмы, подобные по форме, могут различаться своими коннотациями. Так, польский фразеологизм kocie oczy `кошачьи глаза' употребляется применительно к зоркому, наблюдательному человеку, в то время как мотивировка русской ФЕ кошачьи глаза основана на физическом признаке -- форме или цвете глаз. Можно сказать, что в русском фразеологизме эксплуатируется внешний образ животного, а в польском -- его внутреннее свойство.
Обратимся теперь к сопоставлению болгарских и русских фразеологизмов, опираясь более всего на [Кошелев, Леонидова 1974]. Прежде всего, следует и здесь отметить некоторую асимметрию в использовании лексических значений. Скажем, болгарские слова бъклица `деревянная баклага', калпак `крестьянская меховая шапка', педя `пядь', парцал `тряпка', цървули `крестьянская обувь из кожи' и др. обладают заметной ассоциативно-культурной коннотацией, и фразеологизмы, в которых они участвуют, могут быть переданы на другом языке только описательно, с помощью иных лексем.
Обнаруживается определенная склонность болгарской фразеологии к использованию зоонимов. Такие слова, как куче `собака', мечка `медведь', вълк `волк', ма- гаре `осел' и т. п. обладают высокой степенью фраземогенности.
Со словом куче в [Кошелев, Леонидова 1974] зафиксировано 37 ФЕ, и только в 22 русских эквивалентах упоминается собака или пес. В остальных случаях смысловое тождество обеспечивается за счет других ключевых лексем, ср.: от куче касапин не става (букв. «из собаки мясник не получится») -- рус. пусти козла в огород; ку- четата да те ядат! (букв. «чтоб тебя собаки ели!») -- рус. черт тебя возьми! и т. п.
Со словом лисица тот же словарь фиксирует 8 ФЕ, и только к двум из них находятся русские ФЕ с омонимичным лисица. В остальных случаях соответствующий смысл создается с помощью иных лексем, например: ще излезе лисица на пазар (букв. «выйдет лисица на базар») -- рус. тайное станет явным.
Для сравнения отметим, что С. В. Голяк, исследовавшая связь между активностью слова и его способностью к образованию устойчивых словосочетаний, продемонстрировала случаи лексической асимметрии на примере сербских и белорусских ФЕ с зоонимами. Так, у сербов во фраземообразовании участвуют хомяк и ящерица, у белорусов -- аист и бобёр.
Наиболее разнообразной (по количеству представленных видов животных) в сербской фразеологии является группа обозначений зверей и некоторых других диких животных, в белорусской -- группа названий диких птиц. Данная группа занимает большее место в белорусской фразеологии, чем в сербской, что, возможно, указывает на более важное значение птиц для белорусов [Голяк 2003: 54].
Это -- подтверждение важности национально-культурного фона как фактора, участвующего во фраземообразовании.
Возвращаясь к сопоставлению болгарского и русского материала, заметим, что активным в плане образования ФЕ является и болгарское слово трън `колючка, шип, терн, терние'. Но из семи болгарских ФЕ с этой лексемой только в одном русском эквиваленте упоминается слово иголка и в одном -- заноза, в остальных случаях ничего «колючего» в составе ФЕ нет, напр.: от трън та на глог (букв. «из терновника в боярышник») -- рус. из огня да в полымя; трън съм в очите на някого (букв. «я колючка кому-то в глазах» -- рус. быть бельмом на глазу (у кого-л.), стоять/ стать костью в горле (у кого-л.) и т. п. [Кошелев, Леонидова 1974]. По-видимому, это также связано с особенностями материальной культуры болгар -- нации преимущественно сельской, вынужденной приспосабливаться к природным условиям.
Сопоставление паремиологического материала двух языков подтверждает нашу мысль о значительной доле своеобразия в восприятии и оценке одних и тех же реалий.
Болгарская пословица Трай, бабо, за хубост близка по смыслу русской Терпи, казак, атаманом будешь. И там, и там человека утешают, подбадривают, обещая ему за смирение и терпение какое-то вознаграждение в будущем. Однако русское выражение оптимистично, оно действительно вселяет в человека надежду, подбадривает, болгарское же глубоко иронично и скептично, его смысл: 'терпи, бабушка, ради красоты'.
Болгарская пословица Хубавата ябълка свинята я изяжда применяется в ситуации, когда некоторый «хороший» объект (например, девушка, невеста и т. п.) достается «плохому» субъекту, букв. «красивое яблоко свинья съедает». К этому близко русское выражение Падок соловей на таракана, хотя тут отношения как бы переворачиваются: «хороший» субъект (соловей) тяготеет к «плохому» объекту (таракану). Болгарская и русская пословицы различаются «взглядом», позицией говорящего по отношению к ситуации, в которой участвуют аксиологически разнородные референты.
Обращение к русско-украинскому словарю устойчивых выражений [Вирган, Пилинська 2000] дает нам достаточно примеров того, как фразеологизмы в сопоставляемых языках различаются своей стилистической окрашенностью.
Так, русское слово рожа изначально содержит в себе грубую окраску. Она сохраняется и во всех ФЕ с его участием, в то время как украинские эквиваленты такой коннотации лишены, ср.: корчить рожу -- кривитися (викривлятися); ни кожи, ни рожи у кого -- ні з очей, ні з плечей хто; кощава потвора хто; рожей не вышел -- не вдався на вроду, поганий на виду; потворний; препоганий; с посконной рожей да в красные ряды -- із свинячим писком та в пшеничне тісто.
То же самое можно сказать про фразеологизмы со словом рыло, ср. русские ФЕ и их украинские соответствия: ни уха ни рыла не смыслит (кто-л.) -- ні бе ні ме (ні кукуріку) не тямить хто; не свиным рылом лимоны нюхать -- знається, як свиня на перці. тямиш, як свиня в апельсинах, теля не знається на пирогах; рылом не вышел (кто-л.) -- пика (морда) не така (не та) в кого; не вдався хто (на що, до чого), не доріс хто (до чого), ще не вмився хто (до чого); с рыла -- з душі (з голови)...
Ясно, что перед нами не разовые расхождения в смыслах ФЕ, а (если доверять методологии составителей) общий сдвиг стилистических параметров.
Обратимся к паремиям. Украинская пословица Краще сьогодні горобець, ніж завтра голубець (букв. «лучше сегодня воробей, чем завтра голубь») соответствует русской Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Однако в украинском выражении суть противопоставления составляет временная дистанция (сегодня -- завтра), а в русском -- пространственная (в руках -- в небе).
Украинское Хто порося вкрав, у того у вухах пищить (букв. «кто поросенка украл, у того в ушах верещит») можно считать эквивалентным русскому На воре шапка горит: и там, и там речь идет о неблаговидном поступке и его негативной оценке. Но соответствие это приблизительное, потому что в украинском выражении подчеркивается внутреннее состояние субъекта (страх и стыд), а в русском -- его внешнее проявление и неизбежность наказания.
Украинское Бачили вочи, що куповали (букв. «видели глаза, что покупали») примерно соответствует русскому Пиши на себя жалобу. Но украинское выражение употребляется только в ситуации покупки, приобретения (чего-л.), в то время как русское применимо в любой ситуации, когда в опрометчивом поступке некого винить, кроме себя самого. Напр.: Не пришел вовремя -- пиши на себя жалобу.
Примеры такого рода можно приводить до бесконечности. Но цель данной статьи не в том, чтобы перечислить случаи несовпадения семантики ФЕ в славянских языках, а в том, чтобы попытаться выявить, систематизировать те дифференциальные признаки (коннотации), по которым эти ФЕ различаются.
Мы видели, что сопоставление фразеологического и паремиологического фонда славянских языков далеко не всегда обнаруживает полную смысловую эквивалентность выражений. Что же касается приблизительных соответствий, то многие из них не составляют массовых и регулярных оппозиций, а, наоборот, образуют «штучный» перечень, определяющий национальное своеобразие фразеологического корпуса. Это, в частности, касается национально-культурного фона ФЕ: природы, истории, темперамента, обрядов и ритуалов, кухни и вкусовых ощущений и т. п.
Заключение
Тот материал, который представлен в данной статье, дает основания выделить некоторые системные, регулярные оппозиции, релевантные для сопоставительной фразеологии. В основе их лежат следующие дифференциальные признаки:
одушевленность: человек (живое существо) -- предмет (артефакт);
пространство (здесь, далеко) -- время (сейчас, не сейчас);
антитеза духовное (сакральное, отвлеченное) -- материальное (физическое);
антитеза внешнее проявление -- внутреннее состояние;
оценка: одобрительная/неодобрительная/нейтральная;
масштаб: общий (крупный) план -- частный (конкретный) план;
стилистическая окраска: грубая, разговорно-сниженная, нейтральная, возвышенная.
Это дает основания говорить, что не только концептуальная сфера языка предпочитает оппозиционную структуру, но и развитие общеславянского фразеологического фонда укладывается в некоторые общие бинарные «каналы», выявляемые при синхроническом исследовании.
Оценивая перспективы сопоставительных исследований во фразеологии, надо отдавать себе отчет в том, что чем выше поднимает исследователь планку обобщения, тем больше оснований говорить о тождественности ФЕ разных языков, об универсальности, интернациональности фразеологического фонда, о глобализационных процессах в данной сфере. И наоборот, чем больше внимания уделяется семантическим деталям, тем специфичнее оказывается материал каждого языка. Язык вообще идиоматичен, а фразеология идиоматична вдвойне. Только в речи удается достичь эквивалентности и адекватного понимания за счет использования многообразных компенсаторных механизмов.
Словари и справочные издания
Вирган, Пилинська 2000 -- Вирган I. O., Пилинська М. М. Російсько-український словник сталих виразів. М. Ф. Наконечни (ред.). Харюв: Прапор, 2000 (1959). 495 с.
Гюлумянц 2004 -- Гюлумянц К. Польско-русский фразеологический словарь. В 2 т. Минск: Эконом- пресс, 2004. Т I. 685 с.; Т II. 718 с.
Даль 1957 -- Пословицы русского народа. Сборник В. Даля. М.: Гослитиздат, 1957. 991 с. Концептосфера 2017 -- Концептосфера русского языка: ключевые концепты и их репрезентации в языке и речи (на материале лексики, фразеологии и паремиологии). Под ред. Л. Г. Бабенко. М.: Азбуковник, 2017. 1019 c.