Сопоставительная славянская фразеология и паремиология: краеугольные камни и камни преткновения
Норман Борис Юстинович
Белорусский государственный университет,
Уральский федеральный университет,
Россия, Екатеринбург
Сопоставление фразеологизмов различных славянских языков проводится на основе единой системы концептов и их оппозиций. Исследуются идиомы и паремии чешского и русского, польского и русского, русского и болгарского, русского и украинского языков. Примерами сопоставления служат такие единицы, как русские белая ворона, паршивая овца и польские biaiy kruk, czarna owca; чешское obлtnt berвnek и русские жертвенный агнец, козел отпущения. Источники материала -- опубликованные двуязычные словари фразеологизмов; учитываются также статьи лингвистов разных стран на эту тему. Обнаружены многочисленные семантические различия (коннотации), которые подтверждают идиоматический характер каждого языка. Эквивалентности фразеологизмов мешают их многозначность и различный семантический объем (scope). А содержание пословиц в большей мере отражает мораль общества на определенном этапе его истории, чем языковую картину мира. Демонстрируется влияние национально-культурного фона на фразеологическую производительность («фраземогенность») лексем. В частности, для болгарской фразеологии продуктивными являются слова цървул, кал- пак, бъклица, трън, обозначающие факты сельского быта. Делается попытка систематизировать дифференциальные признаки, различающие фразеологические единицы разных языков. Это такие оппозиции, как человек -- предмет, пространство -- время, духовное -- материальное, оценка одобрительная/неодобрительная/нейтральная, внешнее проявление -- внутреннее состояние, масштаб общий/частный, стилистическая окраска от грубой до возвышенной. Глубина и тщательность семасиологического анализа вносят коррективы в тезис об универсальном фразеологическом фонде. Статья обсуждает и развивает некоторые положения концепции профессора В. М. Мокиенко.
Ключевые слова: фразеологизм, паремия, сопоставление, славянские языки, коннотация. фразеология сопоставительная паремиология
Comparative Slavic phraseology and paremiology: Cornerstones and stumbling blocks
Boris Ju. Norman
Belarussian State University,
Minsk, Republic of Belarus;
Ural Federal University,
Ekaterinburg, Russia
The comparison of phraseological units of various Slavic languages is based on a unified system of concepts and their oppositions. Czech and Russian, Polish and Russian, Russian and Bulgarian, and Russian and Ukrainian idioms and paremias are studied in the article. Russian idioms such as белая ворона, паршивая овца and Polish bialy kruk, czarna owca, Czech idioms obлtnt berвnek and Russian жертвенный агнец, козел отпущения are examples of comparison. The sources of the material for the study are published bilingual dictionaries of phraseological units, as well as articles by linguists from different countries on this topic. Numerous semantic differences (connotations) were found that confirm the idiomatic character of each language. The equivalence of phraseological units is hindered by their polysemy and different semantic scope. And the content of proverbs reflects more the morality of society at a certain stage of its history than the linguistic image of the world. The influence of the national cultural background on the phraseological productivity (“phrasemogeneity”) of lexemes is demonstrated in the work. In particular, the words цървул, калпак, бъклица, трън, denoting the facts of rural life, are productive for Bulgarian phraseology. An attempt is made in the article to systematize the differential features that distinguish phraseological units of different languages. These are such oppositions as: “person” -- “object”, “space” -- “time”, “spiritual” -- “material”, “assessment: approving/disapproving/neutral”, “external manifestation” -- “internal state”, “scale: general -- private”, and “stylistic coloring: from rough to sublime”. The depth and thoroughness of the semasiological analysis revise the thesis about the universal phraseological fund. The article discusses and develops some provisions of professor Valery Mokienko's concept.
Keywords: phraseology, paremia, comparison, Slavic languages, connotation.
Введение
Если массив фразеологических единиц (ФЕ) каких-то двух языков достаточно хорошо обследован (это значит, что существуют фразеологические словари и указатели, разработана -- для каждого языка -- классификация фразеологизмов и система помет и т. п.), то на повестку дня выходит задача сопоставительного исследования данных корпусов. В том числе актуальной является и задача сопоставительного исследования фразеологии славянских языков (русского и чешского, польского и русского, русского и болгарского и т. п.). В последние десятилетия появились и новые издания, и переиздания такого рода [Вирган, Пилинська 2000; Aksamitow, Czurak 2000; Mokienko, Wurm 2002; Гюлумянц 2004; Stepanova 2007 и др.] -- они послужат для нас основным источником фактического материала.
Однако плодотворность таких исследований в значительной степени зависит от того, как сформулированы их теоретические основания, иными словами, на каких краеугольных камнях зиждется сопоставительно-фразеологическая работа.
Отметим здесь следующие принципиальные положения.
Прежде всего сопоставление материала разных языков требует выработки единой системы классификационных признаков. Это касается, конечно, не только фразеологии. Скажем, А. Мустайоки, задаваясь вопросом об основе для типологического описания грамматики разных языков, предлагает принцип «умеренной универсальности» [Мустайоки 2006: 37]. В нашем случае основанием для сопоставления фразеологизмов двух языков послужит система единых концептов, таких как «человек», «семья», «работа», «счастье», «богатство» («деньги») и т. п. Нередко эти концепты формируют пары оппозиционного или корреляционного характера: «ум» -- «глупость», «любовь» -- «ненависть», «мужчина» -- «женщина», «вина» -- «заслуга», «умеренность» -- «жадность» и т. п. Это своего рода универсальная параметрическая сетка, на которую набрасывается фразеологический материал того или иного языка. Как известно, именно на принципе со- и противопоставлений основана структура знаменитого собрания Владимира Даля «Пословицы русского народа» [Даль 1957]. Бинарность (парность) -- не обязательное условие для существования понятий, но очень удобное для их систематизирования. Вышедший несколько лет назад словарь [Концептосфера 2017] включает в себя около 200 важнейших для русскоязычного человека концептов, и многие из них представляют собой пары («жара» и «холод», «жизнь» и «смерть», «большое» и «маленькое», «верх» и «низ» и т. п.). Есть основания считать, что совокупность этих концептов покрывает собой основную часть духовной и материальной культуры социума.
Имплицитно предполагается или эксплицитно подчеркивается, что лексическая система данных двух языков включает в себя эквивалентные единицы. В противном случае внимание исследователя будет переноситься с сопоставления фразеологизмов на сопоставление лексем. Скажем, если искать в славянских языках соответствие русскому выражению Типун тебе на язык! и при этом задаваться вопросом, что означает слово типун и какую роль оно играет во фразеологизме, то анализ сам собой «переключится» на иной языковой уровень (лексический). Данное положение можно сформулировать и по-другому. Априори следует принять, что устойчивому выражению присуща та или иная степень идиоматичности и зна-чение его отдельного компонента (слова) «растворяется» в значении целого и не представляет особого интереса для фразеолога-синхрониста.
Очевидно также, что для сопоставительного исследования фразеологии двух языков необходим единый методологический и методический аппарат: единые принципы отбора фразеологического материала, общие критерии степени устойчивости и идиоматичности, единый механизм семантического анализа (с одним и тем же набором операционных, в том числе коннотативных, сем) и т. п. В данном плане существенную роль играет выбор исследователем источников фразеологического материала. Скажем, трудно сопоставлять материал словаря под редакцией А. И. Молоткова [Молотков 1986] со словарем Ст. Скорупки [Skorupka 1977] -- слишком различны в них принципы отбора материала и его подачи. Большое удобство в данном плане представляют собой уже опубликованные двуязычные фразеологические словари (см. выше).
Представляется целесообразным анализировать фразеологический запас языка в соотнесении с его паремиологическим фондом. Такой подход обоснован хотя бы в силу взаимодействия «меньших» и «больших» единиц в народном сознании -- регулярного развертывания фразеологизмов в пословицы и басни, равно как и компрессии фольклорных единиц до размеров фразеологизма (см.: [Моки- енко 1976: 120-129]). При этом мы отдаем себе отчет в том, что представленная в пословицах мораль скорее отражает мировоззрение носителей языка на определенном этапе, чем их «мировидение», т. е. языковую картину мира [Алпатов 2014:, но отказаться совсем от привлечения паремиологических данных значило бы обеднить исследуемую картину.
Основная часть
Однако и при соблюдении общих требований сопоставительный анализ фразеологического материала разных языков наталкивается на определенные трудности -- камни преткновения. Покажем это на некоторых примерах.
Сопоставление фразеологизмов чешского и русского языков нередко обнаруживает как различный культурный фон, стоящий за этими выражениями, так и разный семантический масштаб (англ. scope) и условия их употребления.
Так, в чешском языке существуют устойчивые выражения ani o mak, ani za mak, которые в [Mokienko, Wurm 2002] получают русские соответствия `ни на волос, `ни на йоту'; `ни капли, `ни капельки, `ни чуточки, Это речевые аналоги, к которым можно добавить только то, что в русской языковой картине мира тоже присутствует представление о маковом зернышке как эталоне малости (ср. фразеологизм маковой росинки во рту не было, фиксируемый многими словарями). Но к этому следует еще присовокупить, что мак как растение и как пищевой продукт занимает в чешской культуре особое место. Чехия -- крупнейший производитель семян мака и занимает первое место в мире по их экспорту (более 26 тыс. тонн в год). Мак у чехов -- элемент национальной кухни. Он часто присутствует в еде, его высушенные семена есть в каждом доме. Любимое блюдо на десерт -- makovec -- маковый пирог или рулет с маком. Из зерен мака делают начинку: их перетирают (для чего есть специальные мельнички), варят с молоком и сахаром. Такую начинку могут класть даже во вторые блюда: в Чехии подают клецки с переваренным маком. В этой стране можно встретить целые поля дикого мака, мак выращивается и как огородная культура. Не удивительно, что название этого продукта активно присутствует и в чешских фразеологизмах.
В том же словаре [Mokienko, Wurm 2002] приводится ФЕ sekat (dлlat) dobrotu. Но указывается, что если речь идет о людях (o lidech), то соответствием ему будут русские выражения вести себя примерно, быть паинькой. А если о предметах или об организме (o organismu, o vлcech), то -- работать без перебоев, не барахлить. Очевидно, что чешский фразеологизм покрывает собой большее количество ситуаций -- без деления на живые существа и артефакты и без намека на наличие или отсутствие этического образца.
Там же мы находим устойчивое выражение dлlat komu ocas, tйz ocвzka, с соответствиями 1. ходить (за кем-л.) хвостом (хвостиком), 2. ходить (перед кем-л.) на задних лапках, угодничать (перед кем-л.). Чешский фразеологизм делает упор на зависимости, привязанности (кого-то к кому-то) -- без различия в моральной оценке такой зависимости. Русские же эквиваленты как раз этим аксиологическим компонентом и различаются.
Чешский фразеологизм obлtnп berвnek передается по-русски двумя вариантами: 1. невинная жертва, жертвенный агнец, 2. козел отпущения. Все эти выражения имеют библейские корни и соответствующие архаичные коннотации. Но козел отпущения со значением `человек, на которого сваливают чужую вину, ответственность за других' восходит к дохристианским, ветхозаветным традициям. Причем козел в русской культуре -- сугубо отрицательный образ (ср.: проку, как от козла молока, пустить козла в огород и т. п.). Поэтому его заклание воспринимается как закономерный способ очищения от грехов. А агнец (`ягненок, приносимый в жертву') -- символ невинности и невиновности. Агнец Божий -- именование Иисуса Христа в Евангелии от Иоанна. Поэтому в современном русском языке жертвенный агнец -- `кроткий, послушный человек'! Чешский же фразеологизм, послуживший точкой отсчета в наших рассуждениях, лишен этих нравственных противоречий: тут важно то, что кто-то страдает вместо другого человека.
Словарь [Stepanova 2007] представляет фразеологический материал в обратной последовательности: сначала даются русские фразеологизмы, а затем их соответствия в чешском языке.
Фразеологизму видать/повидать [всякие] виды находятся соответствия vidлt vлci, mit nлco za sebou, bяt starя kozвk, znвt svлt, mit pohnutя zivot. Это если имеется в виду значение `много испытать в жизни, приобрести жизненный опыт'. А если ФЕ употребляется со значением `быть сильно поношенным, потрепанным', то в чешском ему соответствуют pamatovat cisafe pвna, bяt z dob krale Holce, hodnлpamatovat. Очевидно, мы здесь опять сталкиваемся с различным семантическим масштабом, или емкостью, фразеологизма. Многозначность русского ФЕ, обнаруживаемая при сопоставлении с чешским материалом, основывается на противопоставлении по признаку человек -- предмет. Чешские фразеологизмы уже по объему своего значения.
Русские выражения будь здоров! будьте здоровы! служат этикетной репликой в ситуации чихания. В чешской компании соответствующая реакция будет: pozdrav panbщh! Однако русский фразеологизм сохраняет в своей этимологической памяти связь со здоровьем и потому может использоваться также в ситуации благопожела- ния (например, при прощании: Будь здоров!), а также -- в просторечном употреблении -- со значениями `в высшей степени, отлично, превосходно'; `огромный, сильный, здоровый. Один литературный пример:
Было обсуждение другой программы, в которую я пригласил Владимира Спивакова.
Тоже скрипач будь здоров! Всегда собирает большой зал Ю. Башмет. Вокзал мечты. М.: Вагриус, 2003. С. 69..
Эти вторичные значения будь здоров также фиксирует словарь, но во всех подобных случаях носитель чешского языка выберет совершенно иные соответствия: Mлj se! Mлjte se!; Je to jedna bвsen!; Je to eso; je to tfпda [Stepanova 2007].
Сопоставление фразеологии польского и русского языков также дает нам множество примеров, которые можно считать соответствиями только при низко опущенной планке семантического анализа.
Русское устойчивое выражение белая ворона близко по своей семантике к польским ФЕ bialy kruk и czarna owca. Во всех случаях речь идет о чем-то необычайном, выделяющемся из общего ряда, причем внешним признаком отличия служит цвет. Но по-русски белая ворона -- это характеристика исключительно человека, чье поведение или внешний вид не соответствует норме, а потому сопровождается скорей негативной оценкой (иначе было бы сказано что-то вроде Он -- личность!). В польском же bialy kruk говорят о раритете, редко встречающемся предмете (например книге и т. п.), и никакой негативной коннотации данная ФЕ не содержит. В свою очередь, czarna owca -- это как раз о человеке, но характеристика ему дается резко отрицательная (приблизительный эквивалент -- рус. паршивая овца). Таким образом, в качестве дифференцирующих признаков ФЕ выступают тут, во-первых, отнесенность к предмету или к человеку, а, во-вторых, оценочная коннотация.