Заключая параграф, автор делает вывод о формировании в современном мире качественно нового типа преступности - преступности мегаполисов («преступности социальных гетто»), для которой характерны ювенальность, этничность, геттоизация, бессмысленное насилие. В условиях господства дискурса Инаковости в социальных практиках современного западного мира, этнизация преступности становится одним из следствий процессов массовой миграции и маргинализации социального пространства.
В завершение главы диссертант формулирует следующие основные выводы:
Преступность в современном мире детерминируется совокупностью социальных и социокультурных факторов, среди которых: маргинализация социума, криминализация общественного сознания, плюрализация системы ценностей вследствие краха метанарративов, приведшего и к деформации правовой культуры, обесцениванию идеи Права.
Развитие преступности в современном мире определяется трансформациями властных практик в направлении «производства делинквентности» самой властью и спецификой организации социального пространства в направлении дегуманизации и атомизации социального. Данные процессы обусловливают дальнейшее развитие таких тенденций, как ювенализация, урбанизация, этнизация преступности, обессмысливание насилия. Преступность становится преимущественно городским, урбанистическим явлением, феноменом «социальных гетто» мегаполисов.
2. Социальное пространство Северного Кавказа: криминогенные факторы в политической и экономической сфере
Посвящена рассмотрению влияния на распространение преступности в северокавказском регионе российской политики на Кавказе. Автор выявляет основные политические и экономические причины преступности в ракурсе социально-философского осмысления детерминации криминогенных процессов в регионе.
В параграфе 2.1 «Криминогенный потенциал российской политики на Северном Кавказе: социально-философские аспекты» автор поднимает крайне интересную тему влияния на криминальные процессы в северокавказских республиках российской политики, философско-идеологические основы которой рассматриваются в русле концепций колониализма и ориентализма (Э. Саид, Хоми Баба, Ф. Фанон, М. Хетчер). По мнению диссертанта, российское присутствие на Северном Кавказе началось как колониальная экспансия, обусловленная геополитическими интересами Российской империи. Дальнейшая российская политика в северокавказском регионе носила колониальный характер на всем протяжении своей истории, при этом господство колониалистской парадигмы в отношениях России и Северного Кавказа сохраняется и в настоящее время. Автор обращается к концепции ориентализма Эдварда Саида, согласно которой, ориентализм есть «западный стиль доминирования, реструктурирования и обретения авторитета над Востоком».
По мнению автора, колониализм российской власти способствовал тому, что северокавказские общества так до конца и не были интегрированы в российский макросоциум, оставались на периферии социального развития России и в имперский, и в советский, и в постсоветский периоды. Более того, сохранение де-факто колониального статуса северокавказских территорий оказывалось выгодным российской власти, поскольку позволяло манипулировать местными политическими элитами, сохраняя их лояльность.
Диссертант отмечает, что важным фактором детерминации преступности в регионе является деятельность коррумпированных республиканских элит, лояльность которых «покупается» федеральным центром за определенные преференции. Поддержка федерального центра позволяет региональным элитам оставаться полновластными руководителями в своих республиках, но эта же поддержка и обесценивает сам институт государства и права в глазах местного населения, приучающегося с недоверием относиться к центральной российской власти и ее инициативам.
По мнению автора, именно образ «туземца», создававшийся в течение длительной колониальной эпопеи России на Кавказе, выступает одним из направляющих векторов преступного поведения выходцев из северокавказского региона, особенно представителей молодого поколения. Приписываемые северокавказцам черты «иных», «туземцев» - «горячий нрав», жестокость, ориентация на силовое решение проблем - способствуют тому, что сами выходцы с Северного Кавказа подстраивают поведение под стереотипные установки.
На Северном Кавказе распространяется нигилистическое отношение к праву, к российским законам, в среде северокавказского населения, и особенно представителей молодого поколения северокавказских этнических групп. Непосредственная причина этому лежит в плоскости специфических взаимоотношений России и Кавказа, которые носят колониалистский характер. Северный Кавказ сегодня подвержен всем тем социальным порокам, которые присущи колониальным обществам, и естественно, что население региона, для значительной части которого характерна социальная депривация, оказывается подвержено криминогенным влияниям, которые в определенных случаях претворяются в действительность в форме различных видов преступного поведения.
Диссертант обращает внимание на тот факт, что различные исследователи выделяют и отличающиеся факторы максимального влияния на распространение преступности в регионе, однако делает вывод о комплексной детерминированности преступности сочетанием различных социальных факторов.
Завершая параграф, автор приходит к выводу, что в основе российской политики на Северном Кавказе лежит колониалистский дискурс, основанный на бинарной оппозиции «цивилизация - варварство». Лояльность политических элит северокавказских республик обеспечивается российской властью предоставлением им преференций и льгот с одной стороны, культивацией колониалистских стереотипов в кавказском и некавказском сегментах российского социума - с другой стороны. Криминальное поведение в этом контексте становится рефлексией кавказцев на колониалистскую направленность российской политики, ассимиляционные процессы современности.
В параграфе 2.2 «Внутренний колониализм» экономической политики на Северном Кавказе как фактор роста преступности автор обозначает социально-экономические детерминанты преступности на Северном Кавказе в контексте социально-философского осмысления экономических аспектов российской политики в регионе. Для обоснования своей гипотезы относительно влияния на экономические факторы формирования преступности политики колониализма российской власти автор прибегает к работам В.И. Ленина, Б.Б. Родомана, Э. Саида, И.А. Савченко и Е.А. Зайцевой.
Как подчеркивает диссертант, для российского государства проблемы социально-экономической модернизации отдельно взятых регионов всегда занимали второстепенное значение, если от них не зависело укрепление общей экономической и политической мощи страны. Б.Б. Родоман, объясняя специфику региональной политики российской власти, выдвинул концепцию «внутреннего колониализма», подчеркивая, что «Россия - военно-колониальная империя, живущая за счет безудержного расточения невозобновляемых природных и человеческих ресурсов, страна экстенсивного развития, частным случаем которого является сверхрасточительное, затратное землеприродопользование».
Опираясь на концепцию «внутреннего колониализма», выдвинутую В.И. Лениным, диссертант видит в российской политике на Северном Кавказе стремление метрополии к использованию экономического потенциала периферийных регионов без их действительной социально-экономической модернизации.
Политика «внутреннего колониализма» привела к тому, что чувствующее себя ущемленным население периферии стремится восполнить несправедливое, по его мнению, распределение собственности и ресурсов, в том числе и не совсем законными методами. На Северном Кавказе к экономическим факторам присоединяются и этнокультурные: северокавказские народы, насильственным путем присоединенные к России, в большей степени склонны воспринимать себя как колонизированные российским государством.
Преступность, возникающую в северокавказском регионе и распространяющуюся на территории всей страны вследствие активизации этнических преступных сообществ, следует рассматривать не иначе как порождение политики «внутреннего колониализма», выступающей в качестве препятствия экономической модернизации Северного Кавказа. Для жителей северокавказских республик в сложившейся социально-экономической ситуации криминальная или полукриминальная деятельность часто остается единственным способом обеспечения их существования в условиях закрытия производства, нехватки сельскохозяйственных угодий, возникающих в силу трайбализма препятствий устройству на государственную службу и в бюджетные организации.
Коррупция, теневизация экономики, решение вопросов экономического характера при помощи насилия, «присваивающая» модель экономического поведения характеризуют современную ситуацию на Северном Кавказе и выступают в качестве причин роста преступности в регионе, а также криминализации выходцев из северокавказских республик за пределами региона (где их преступная активность проявляется в не меньшем масштабе).
В завершение параграфа диссертант приходит к выводу, что экономическая политика российской власти на Северном Кавказе, осуществляемая в общем колониалистском контексте, является одним из факторов криминализации социального пространства в регионе. Теневизация экономики, коррупция, массовая безработица в совокупности с архаизацией экономического поведения местного населения (возвращением к «присваивающей» модели) на фоне кризиса экономики, разрушения социальной инфраструктуры большинства северокавказских республик непосредственно детерминируют рост преступности среди населения северокавказских республик и выходцев из них за пределами Северного Кавказа.
Подводя итоги второй главы диссертационного исследования, автор отмечает, что политические и экономические факторы детерминации преступности в северокавказском регионе являются следствием колониалистской направленности российской политики на Северном Кавказе. Колониалистский дискурс лежит в основе криминализации социального пространства северокавказских республик, архаизация социальных отношений в которых на фоне отсутствия модернизационных программ федерального центра создает благоприятную почву для роста и распространения преступности.
Экономические проблемы, с которыми сталкивается Северный Кавказ, проистекают от отсутствия реальной модернизационной политики, ориентации российского государства на «внутренний колониализм», эксплуатацию ресурсных возможностей северокавказского региона без действительного развития социальной и экономической инфраструктуры в северокавказских республиках. Сложившаяся система политико-экономических отношений, таким образом, сама воспроизводит преступность, является главным фактором детерминации криминальных процессов в социальном пространстве российского Кавказа.
3. Социокультурные факторы преступности на Северном Кавказе
Посвящена выявлению криминогенного потенциала традиционной культуры северокавказских этносов в современных условиях и влиянию религиозного экстремизма как одного из результатов противостояния «колонии» и «метрополии» на распространение преступности в северокавказских республиках.
В параграфе 3.1 «Криминогенный потенциал традиционной культуры северокавказских этносов» автор анализирует специфику традиций и обычаев народов Северного Кавказа и их адекватность современному обществу, его правовым нормам и правовой культуре.
По мнению автора, криминогенный потенциал традиций и обычаев Северного Кавказа обусловлен историко-культурной спецификой развития данного региона, который на протяжении столетий находился в бедственном экономическом положении, в особенности по сравнению с более благополучным положением соседних равнинных территорий.
Диссертант считает, что колониалистский дискурс российской кавказской политики отнюдь не способствовал изживанию архаичных характеристик социального бытия местных этносов. Несмотря на то что формально государство осуществляло борьбу с криминогенными традициями и обычаями северокавказских народов, в действительности уровень государственно-правового контроля на Северном Кавказе всегда был ниже, чем в целом по России. Многие традиции и обычаи встречали снисходительное отношение со стороны органов власти и правоохранительных органов.
Автором выделяются следующие традиции и обычаи северокавказских этносов, обладающие криминальным потенциалом:
1) трайбально-тейповая организация социальной структуры, превалирование интересов рода / клана над интересами государства;
2) «абречество» как культ образа «вольного и справедливого разбойника», основанный на андроцентризме, милитаризме и антигосударственности северокавказских обществ;
3) «ишкиль» («барымта») как форма «присваивающего» экономического поведения, не встречающая осуждения этическими нормами северокавказских этносов;
4) «кровная месть» и «убийства чести», сохранявшиеся на всем протяжении истории вхождения Северного Кавказа в состав российского государства.
Автор отмечает, что для северокавказских обществ характерна героизация «абречества», которая в современных условиях оборачивается морально-этическим оправданием совершения преступных действий, в особенности при их антигосударственной направленности. Немаловажную роль в героизации «абречества» сыграла советская власть, рассматривавшая данное проявление криминального поведения в контексте антиколониальной борьбы горских народов. Традициями Северного Кавказа допускаются и такие дикие для современного европейского и русского мышления формы поведения, как рабовладение, похищение людей, «убийства чести».