Как видим, задачи социального страхования колхозников, временно лишившихся трудоспособности в результате болезни или травмы, осуществлялись кассами общественной взаимопомощи колхозников, а также и коллективными хозяйствами. В этом случае предусматривались такие меры социальной поддержки, как: выдача денежного пособия, трудовая помощь, посылка в санаторий, на курорт, в дом отдыха. Кроме того, до 1935 г. КОВК и колхозы практиковали также организацию и обеспечение функционирования медицинских учреждений, занимавшихся лечением хлеборобов. Кассы взаимопомощи, например, на собственные средства создавали медицинские пункты [12, с. 441, 442]. Подобные же меры предпринимали и правления отдельных, наиболее экономически развитых, коллективных хозяйств Юга России. В частности, в 1934 г. члены Азово-Черноморского крайисполкома отмечали, что «для борьбы с малярией передовые колхозы организовали за счет собственных средств небольшие стационары» [15, с. 149].
Следует, однако, подчеркнуть, что в первой половине третьего десятилетия XX века, когда колхозная система еще только конструировалась сталинским режимом и отличалась крайней организационно-хозяйственной слабостью, КОВК и правления колхозов зачастую пренебрегали своими обязанностями социального страхования временно нетрудоспособных земледельцев. В данном случае сказывались профессиональная непригодность, халатность, прямые злоупотребления работников КОВК и колхозных управленцев, а также отсутствие прочной материально-финансовой базы как у касс взаимопомощи, так и у коллективных хозяйств.
Нередко даже те колхозники и колхозницы, которые никак не могли быть ни отнесены к числу здоровых, ни охарактеризованы как симулянты, не могли получить реальной помощи и материальной поддержки от КОВК и колхозов. В частности, в январе 1934 г. колхозница Ксения Шкарупилова из сельхозартели «Путь Ленина» Кропоткинского района Азово-Черноморского края жаловалась в редакцию краевой газеты «Молот», что ее дочь работала в данном коллективном хозяйстве в должности кладовщика, но «по несчастью разбили ей на работе руки. Болела девчонка два месяца, а сейчас хоть и зажила рука - к работе физической не пригодна. Просила дочь у правления дать помощь и работу по силе. Не дают. 800 трудодней [на ее счету] и ничего нету. Разутая, есть нам нечего. Прошу дать совет мне, так как старуха я 70 лет и как выбьемся [из беды,] не вижу» [23, д. 100, л. 9-10].
Руководство многих колхозов отказывало заболевшим хлеборобам даже в такой малости, как предоставление лошадей и подводы для неотложной поездки в больницу. Поздней осенью 1934 г. несколько колхозников из станицы Ленинградской Азово-Черноморского края утверждали, что председатель сельхозартели «им. Политотдела» Яценко игнорировал их насущные просьбы о помощи. Когда колхозник по фамилии Индус заболел малярией, «жена его несколько раз обращалась к Яценко за лошадью, чтобы отвезти больного мужа за 7 километров в больницу, но Яценко жене Индуса категорически отказал. Жена вынуждена была везти мужа на тачке» [Там же, л. 99]. В то же время руководящие лица колхоза «Заветы Ильича» Майкопского района Азово-Черноморского края «несколько раз отказали в просьбе о предоставлении подводы больному колхознику Болтову для поездки к врачу», «обманув доверие колхозников, избравших их на руководящие посты» [21, д. 122, л. 25]. В июле 1936 г. Северо-Донской окружком ВКП(б), заслушав сообщение о результатах расследования смерти колхозницы Комаровой из колхоза имени С. М. Буденного Вешенского района, постановил: «считать установленным», что смерть Комаровой «последовала в результате не чуткого отношения к ней зам. пред. колхоза Самойлова (беспартийный)», отказавшегося 27 и 28 марта «предоставить ей подводу для поездки в больницу в ст. Вешенскую» [22, д. 60, л. 71].
Случалось, что наиболее ретивые представители колхозного начальства на Юге России шли напролом еще дальше и вместо безотлагательной помощи больным колхозникам, напротив, пытались заставить их работать путем применения прямого физического насилия. Так, в июле 1933 г. в одном из кубанских колхозов колхозница Токарева не вышла на работу по причине болезни. Тогда председатель колхоза и руководитель местного станичного совета связали ей руки, «водили по станице, а потом, привязав к подводе, повели в степь. По дороге Токарева, будучи обессиленной вследствие болезни, несколько раз падала, поднимали ее избиением кнутом» [23, д. 21, л. 241]. В начале 1934 г. в колхозе «Краснореченский» Лабинского района Азово-Черноморского края бригадир Д. Ф. Кучмасов широко практиковал в управленческом раже рукоприкладство, в том числе по отношению к больным земледельцам. Так, одного из них, пытавшегося из-за плохого самочувствия уйти домой с поля, он наотмашь ударил по лицу, повалил на землю и стал избивать ногами [Там же, д. 112, л. 8].
К чести партийно-советских руководителей краевого, окружного и районного уровня, а также сотрудников правоохранительных органов Дона, Кубани и Ставрополья надо отметить, что они старались привлекать к ответственности распоясавшихся местных «начальников», избивавших рядовых колхозников или же отказывавших им в реальной поддержке и материальной помощи во время болезни. Того же вышеупомянутого бригадира Кучмасова из колхоза «Краснореченский» арестовали за рукоприкладство, и он даже одно время находился под угрозой расстрела. Однако в конце концов его дело было «заволокичено» в суде, все обвинения сняты, и он вышел на свободу [Там же, д. 115, л. 74-75]. Управленцев колхоза «Заветы Ильича» Майкопского района, отказавших колхознику Болтову в выделении транспорта для поездки в больницу, Азово-Черноморский крайком ВКП(б) в марте 1935 г. постановил отдать под суд «за бездушно-бюрократическое отношение к нуждам колхозников» [21, д. 122, л. 25]. По решению Северо-Донского окружкома ВКП(б), принятому в июле 1936 г., заместителя председателя сельхозартели имени С. М. Буденного Вешенского района Самойлова, по вине которого умерла больная колхозница Комарова, сняли с работы, после чего его осудили «показательным процессом в колхозе на 6 месяцев принудительных работ». Председателю колхоза - небезызвестному А. А. Плоткину, ставшему одним из главных прототипов Семена Давыдова из «Поднятой целины», - вынесли предупреждение о недопустимости «нечуткого отношения… к запросам и нуждам колхозников». Любопытно, что крайком посчитал необходимым подстегнуть и районных служителей Фемиды, указав «народному судье т. Мананникову на политическую слепоту[,] допущенную им при разборе дела по обвинению Самойлова» [22, д. 60, л. 71].
Тем не менее в целом в первой половине 1930-х гг. результативность усилий правоохранительных органов и партийно-советских чиновников высокого ранга по охране «социалистической законности», в частности по защите интересов временно нетрудоспособных колхозников, оставалась относительно невысокой. Ведь в условиях проводимой сталинским режимом политики социальной агрессии руководители низового уровня по умолчанию получали квазиполномочие третировать рядовых колхозников, расценивавшихся властью как потенциальные «классовые враги» или, по крайней мере, как граждане «второго сорта» по сравнению с представителями класса-«гегемона». Одновременно большевистская налогово-заготовительная политика провоцировала колхозных управленцев и работников КОВК отказывать нуждавшимся, в том числе временно нетрудоспособным, колхозникам в помощи по причине дефицита материальных средств, которых недоставало даже для оплаты трудодней.
Ситуация изменилась к лучшему только лишь во второй половине 1930-х гг. в связи с организационно-хозяйственным укреплением колхозной системы. В это время у правлений коллективных хозяйств и работников касс взаимопомощи появилось больше возможностей позаботиться о нуждающихся колхозниках, в том числе о больных и увечных. В частности, заметные позитивные сдвиги произошли в сфере санаторно-курортного лечения заболевших и пострадавших на производстве колхозников. Расширение материальной базы КОВК и колхозов позволило увеличить расходы на оплату выделенных для колхозников путевок на курорты, в санатории, дома отдыха. Надо отметить, что покупка одной лишь путевки (или, как говорили в то время, «курсовки») являлась довольно-таки дорогим удовольствием для обычного сельского жителя. По ценам 1940 г. одна путевка в санаторий стоила примерно 1 тыс. руб., а за одну путевку в дом отдыха требовалось заплатить 250 руб. [10, с. 8]. Как правило, рядовые колхозники не могли себе позволить расходовать такие большие деньги на какую-то курортную прогулку. Подобные затраты оказывались посильны лишь сельскохозяйственным предприятиям или же социальным учреждениям.
Уже осенью 1935 г. НКСО РСФСР позволил кассам взаимопомощи увеличить расходы на санаторно-курортное лечение в среднем до 10% их средств и использовать эту часть аккумулируемых ресурсов «для приобретения путевок и на отправку лучших колхозников-ударников и ударниц в санатории и дома отдыха». Кроме того, тем же постановлением КОВК разрешалось создание, помимо существующих, «собственных домов отдыха областного, межрайонного, а в некоторых случаях и районного значения (мощные районы)» [11, с. 170]. В 1936 г. кассы общественной взаимопомощи колхозников передового Северо-Кавказского края приобрели свыше одной тысячи путевок в санатории и дома отдыха, «большая часть которых дана орденоносцам, стахановцам и ударникам колхозов» [3, с. 59]. Правда, по другим данным, северокавказские КОВК в 1936 г. отправили на отдых не тысячу колхозников (соответственно количеству приобретенных «курсовок»), а только 239 человек [2, с. 22]. Возможно, значительная часть оплаченных путевок досталась вовсе не «орденоносцам, стахановцам и ударникам колхозов», а некоторым влиятельным и состоятельным жителям села, не относившимся к колхозному крестьянству, например, работникам райисполкомов и т.п. В 1940 г. на первое место по объемам средств, направленных на оплату лечения колхозников в домах отдыха, санаториях и на курортах, выдвинулся Краснодарский край, КОВК которого израсходовали на эти цели свыше 1 млн руб. На втором месте оказался Орджоникидзевский край, потративший 640 тыс. руб. [9, c. 10]. Замыкали список кассы взаимопомощи колхозников Ростовской области, выделившие на санаторно-курортное лечение своих членов свыше 591 тыс. руб. [4, с. 23].
Помимо колхозников, временно лишившихся трудоспособности в результате болезни или травмы на производстве, КОВК и коллективные хозяйства обязывались также оказывать помощь инвалидам, которые из-за полученных увечий уже не могли трудиться с прежней интенсивностью. Изучение документов и материалов позволяет нам выделить несколько видов помощи, на которую могли рассчитывать колхозники-инвалиды в 1930-х гг.
Инвалиды имели право на получение материальной помощи от коллективных хозяйств и КОВК. Предусматривалась определенная дифференциация материальных пособий, выплачиваемых инвалидам кассами взаимопомощи. От работников КОВК сначала требовалось установить, каким образом тот или иной трудоспособный колхозник превратился в инвалида, а затем действовать в соответствии с выявленными обстоятельствами. Приоритет в получении пособия отдавался тем инвалидам, которые стали таковыми во время работы в колхозе. Сотрудники Наркомсобеса РСФСР наставляли членов правлений и активистов КОВК, что «инвалидов-колхозников, получивших увечье во время колхозной работы, необходимо удовлетворять пособием в повышенном размере… Остальные категории инвалидов получают общественную помощь в зависимости от материальных возможностей кассы» [16, с. 37].
Несмотря на исходную позицию о дифференциации помощи колхозникам-инвалидам, о конкретных ее размерах представители власти, как правило, умалчивали. НКСО РСФСР лишь рекомендовал правлениям КОВК направлять на пособия инвалидам определенную часть аккумулируемых фондов. Так, в 1936 г. кассам взаимопомощи разрешалось тратить на выплату пособий инвалидам и престарелым колхозникам не более 8% накопленных ими средств [11, с. 169]. Четко не определялся и порядок выплаты пособий колхозникам, получившим инвалидность. Пособия могли выдаваться лишь один раз или, напротив, выплачивались нуждающимся колхозникам периодически. Более того, условия получения таких пособий определялись в двух формах: возвратной или безвозвратной. Все это оговаривалось в решении общего собрания членов КОВК или гораздо чаще становилось предметом личностного предпочтения руководящих работников касс. Отсутствие четких норм и установленных правил оказания материальной помощи колхозникам-инвалидам до крайности затрудняло защиту их прав и интересов в том случае, когда правления колхозов и КОВК отказывались им помогать: либо по причине острого дефицита средств, либо в силу халатности или же просто пренебрежения к нуждам пострадавших хлеборобов.
Более того, аграрная политика правящей партии 1930-х гг. ориентировалась на максимальное использование всех возможных трудовых ресурсов коллективизированной деревни, а потому самой желательной мерой социальной помощи инвалидам в 1930-е гг. считался поиск конкретных вариантов их трудоустройства в тех сферах аграрного производства, в которых они могли принести наибольшую пользу с учетом характера ранее полученных травм. В «Примерном уставе КОВКК» от 28 июня 1931 г. об организации трудового устройства колхозников-инвалидов говорилось таким образом, что данную меру социальной помощи можно было посчитать чуть ли не единственно возможной в отношении увечных земледельцев [18, с. 353]. Руководящие работники органов социального обеспечения также неоднократно указывали, что инвалидов, «получивших увечье во время колхозной работы, необходимо… трудоустраивать в первую очередь на легких работах в колхозе» [16, с. 37].
Трудоустройство инвалидов в колхозах рекомендовали проводить двумя путями: либо используя уже накопленные ими профессиональные навыки, либо организуя их переобучение и обучение новым знаниям и умениям. В рамках первого из отмеченных способов трудоустройства инвалидов правлениям коллективных хозяйств и касс общественной взаимопомощи Дона, Кубани и Ставрополья предлагалось направлять таковых на легкие работы в «кролиководство, птицеводство, садоводство, рыбоводство и т.п.» или организовывать для них разного рода мастерские - «шорные, сапожные, портняжные, бондарные, столярные и др.» [9, с. 11]. В частности, колхозников, лишившихся зрения, рекомендовали трудоустраивать в «специальных подсобных мастерских по переработке сырья колхозов в продукцию для нужд самих колхозов» [14, с. 189]. Проще говоря, слепые могли заняться сушкой фруктов и ягод или же изготовлением из них варенья, повидла и т.д. Причем для такого варианта трудоустройства инвалидов по зрению иногда практиковалось обучение на курсах по специальности «техническая переработка плодов и ягод».
В тех случаях, когда возможности колхоза не позволяли обеспечить всех местных инвалидов облегченной, но более-менее привычной работой, применялось их трудовое переобучение с последующим устройством в незнакомые для них сферы занятости, иной раз и вовсе не связанные с сельским хозяйством. Новые знания и навыки инвалиды получали на курсах, организуемых органами социального обеспечения или другими заинтересованными организациями. Также они обучались в разного рода профтехшколах и техникумах. Расходы по переобучению частично ложились на собесы, но основное бремя финансирования несли все же КОВК и колхозы. Например, в 1936 г. КОВК могли потратить на эти цели в среднем 5% своих средств [12, с. 170]. Выбор специальностей для профессионального обучения колхозников-инвалидов предлагался довольно широкий. Помимо указанных выше животноводов, кролиководов, садоводов, пчеловодов, мастеров по «технической переработке плодов и ягод», увечные члены коллективных хозяйств имели возможность стать счетоводами, бригадирами, санитарами, «избачами» (работниками изб-читален, то есть сельских культурно-просветительных заведений), служащими детских дошкольных учреждений [9, с. 11]. В социальной реальности 1930-х гг. существовали и относительно редкостные «профили в обучении инвалидов», такие как цветовод («мастер по цветоводству») или, например, баянист. В частности, в 1940 г. одна из КОВК Егорлыкского района Ростовской области приобрела для ослепшего колхозника И. И. Дурнева баян и затратила 960 руб. на обучение его игре на этом музыкальном инструменте [1, д. 115, л. 73].