Первые годы в школе я мало думал об идейной основе работы. Просто представлял себе, что, читая с гимназистами литературу, стимулировал их воображательные способности, что, по-моему, являлось высшей целью школьной работы. Эту амбицию я, может быть, наследовал от матери, поклонницы Рудольфа Штейнера. Наследство от отца было таким же простым: чтобы всем было весело в учебном процессе.
Эти первые годы я работал в гимназии города Норртэлье (километров 70 к северу от Стокгольма). Там я узнал, что в Стокгольме появился “ассистент по русскому языку”, которого можно было позвать к себе на помощь. Этим ассистентом тогда работала Светлана Коллогривова из Москвы. Я ее пригласил в школу, и она ходила со мной на уроки русского языка. Между уроками русского языка был и урок литературы, и я предложил ей присутствовать на нем. Хвастался, что у нас в Швеции широкие горизонты: на уроке, мол, будем обсуждать и Вольтера, Руссо, Свифта, Дефо, Гете и вообще целый ряд шведских и европейских писателей XVIII века.
Она пошла со мной, но сразу же видно было, что наши широкие горизонты на гостью не произвели впечатления. В учительской, после урока, все стало ясно: да, горизонты у нас широки, но глубины мало. Читая по пять или десять страниц ряда авторов, учащиеся этих авторов никогда не поймут, как и не поймут литературу как словесное искусство и выражение духа и материи времени и истинно человеческих отношений к жизни!
К тому же посетительница начала писать перечень произведений, которые русские школьники должны были читать, в то же время посвящая меня в грандиозные идеи о том, как литература в школе дол - жна развивать характер каждого ученика. Я считал, что передо мной очередная ложь советской пропаганды. Но когда по почте получил “Программу” и понял, что эти грандиозные амбиции как будто практикуются, я сразу же решил: “Это надо проверить!” И мой профессор (я еще был членом “Высшего семинара” отдела литературоведения Упсальского университета) согласился. Это был Гуннар Бранделль, гениальный специалист по шведскому писателю Августу Стриндбергу. Пару лет до этого он дал мне тему для диссертации: “Август Стриндберг в России”. Я, значит, должен был исследовать, как был принят Август Стриндберг в России. Но когда я показал Бранделлю литературную программу советской школы, он сразу же принял предложенную мною новую тему: “Преподавание литературы в советской школе”. Такую диссертацию я и защитил весной 1979 года в Упсальском университете после пяти лет исследований параллельно с учительской работой (главным образом в городе Вэрнаму на юге Швеции, куда мы с женой и дочерью переехали в 1973 году).
На диссертацию обратили внимание: много писали в центральных газетах, говорили по радио. Меня приглашали в школы разных городов. Все экземпляры диссертации были проданы. Интерес был вызван высокими достижениями советского преподавания литературы. Импонировала вера в умственные способности детей. Такого принципиального доверия ученикам у нас не было. Импонировала также вера в литературу и ее значение и естественное место в жизни каждого человека.
«Я свою диссертацию писал (именно в 70-е годы) с единственной целью показать -- и реальным русским примером ДОКАЗАТЬ! -- что вообще это классовое мышление и классовое отношение к культуре неуместно, что литература всем интересна и всем по силам. Я познакомился и познакомил своих читателей с советским пониманием “одаренности”, таким далеким от нашего простого, общезападного понимания о нормально распределенных среди народа умственных способностях (тоже “классового” и “количественного”!). Вот эта информация в моей диссертации и заставила газеты писать о ней (как я часто повторял в Карисе [на филологических семинарах, проводимых “Альфа-Диалогом ” в финском городе Карисе. -- Е. Я.] и везде!). Это сказывался интерес к русскому примеру -- и, наверное, потому, что русское понимание одаренности и русская вера в литературу как-то, в конце концов, всем казались ближе к правде и практике настоящей человеческой жизни» (из письма к Е. Я. от 21 октября 2011 года).
Почти двадцать лет спустя, в 90-е годы, мне предоставилась возможность провести сравнительные чтения одних и тех же текстов в Швеции, России и Финляндии. Участвовали студенты, изучавшие литературу на университетском уровне в Хэрнесанде (Швеция), Турку (Финляндия) и Санкт-Петербурге. Чтения были проведены в первые дни первого года обучения в университете, чтобы отражались в чтениях школьные знания, а не университетские.
Оказалось, что в разных странах развиваются разные “читательские поведения”. Русские чтения в наших экспериментах четко отличались старанием найти истинно литературные, художественные и культурно-исторические особенности текста. Шведские и финские чтения были в гораздо меньшей степени направлены на то, что школа традиционно дает, -- умение читать литературно. Зато типовым преимуществом в них являлась тенденция связать текст со своим собственным жизненным опытом.
И книга об этих международных чтениях [11] вызвала интерес и стала даже “учебником” (то есть вошла в список обязательного чтения) в некоторых университетах.
Этой книги не было бы, если бы я не покинул гимназию в 1993 году, когда меня пригласили на университетскую работу в Хэрнесанд. Как учитель в гимназии я не мог бы, конечно, найти нужных контактов в России и Финляндии. Как представитель университета я познакомился с серьезными людьми в университете им. Герцена и в Турку (Финляндия).
Но, покидая гимназию, я перестал быть учителем русского языка. В университете преподавал литературу -- и все. Чтобы не совсем разойтись с русским языком, решил переводить самый толстый, еще не прочитанный русский роман из стоящих на полках дома. Таким образом, я стал и переводчиком, невольно, так сказать, -- и поэтому с 2003 года роман Тынянова “Пушкин” есть на шведском языке. Переводил я и стихи, но мало и только “по нужде”, чтобы обосновать ход мыслей в журнальных статьях и т. д. Блестящие русские стихи не хочется испортить переводом.
Связь с русским языком, таким образом, не оборвалась. Совместный проект с университетом им. Герцена требовал постоянной языковой тренировки и познакомил меня с людьми “Альфа-Диалога”, которые, в свою очередь, пригласили меня участвовать в ряде курсов в Швеции и Финляндии, где можно было обмениваться впечатлениями с русскими учителями и методистами.
В рамках этих курсов я встречался и с русскими учениками и установил, что они в XXI веке читают своего Пушкина (и многих других) наизусть не хуже, чем в XX. Они, значит, располагают богатством в наши дни очень редким, развивающим язык и являющимся живой хрестоматией, на основе которой они имеют уникальные возможности по-настоящему гуманно обозревать свою ситуацию в истории и в современном мире и по-настоящему самостоятельно мыслить. Это особенно заметно с западной точки зрения. У нас знания наизусть не рекомендуются.
В университете я занимался исследовательским проектом с фокусом на группу местных (хэрнесандских и сундсвалльских) авторов, нашедших в начале XX века новый способ изображения, приближающий литературу к действительности. Этот феномен раньше никем не был отмечен, и так как в книге я мог показать его влияние на многих ведущих шведских авторов в течение всего XX века, я надеялся на общественный интерес и к этой книге. Но в Швеции, кажется, интерес к русскому преподаванию литературы выше интереса к истории собственной литературы. Невидимый город, изданный мною в 2008 году, вызвал умеренный интерес.
Но сам я не мог оставить эту модель изображения. Я начал писать роман, чтобы и в наши дни, как это было сделано сто лет назад, реализовать идею Бахтина о том, что жизнь и искусство должны соединиться. В 2017 году я опубликовал роман “Полная мировая история человечества” (под псевдонимом, чтобы узнать, может ли роман жить собственной силой, действует ли еще модель начала XX века).
Но и в этом романе я остался учителем. Речь в книге идет о школе, главные лица -- шведские гимназисты 60-х годов, все происходит в моем родном городе Суллефтео. Цель -- на основе личного опыта показать (и даже, может быть, научить!), что жизнь происходит не там, где живут знаменитости, а там, где живем мы; что жизнь постоянно течет -- и мы с ней! -- в неожиданную и, может быть, даже совсем не в ту сторону...
Моя жизнь текла в сторону России, что меня очень радовало и радует».
В 2015 году по инициативе Центра «Альфа-Диалог» и Ассоциации учителей литературы и русского языка, при грантовой поддержке государства, был создан Научно-методический совет, объединивший ученых-методистов нашей страны (nmsovet.ru). Вот как на это событие откликнулся Орьян Турелл:
«Все учителя литературы радуются, конечно, появлению сайта Методического совета по преподаванию литературы и русского языка. Но лично для меня он прежде всего представляет собой окно в тот волшебный мир преподавания литературы, с которым я в начале 90-х годов с таким трудом начал знакомиться и о котором я после первого и очень поверхностного знакомства просто не мог не писать свою докторскую диссертацию (защищена в Упсальском университете в 1979 году).
Этот волшебный мир преподавания литературы, конечно, сегодня не совсем тот -- или даже совсем не тот, -- с которым я тогда старался знакомиться. Но волшебным он остается -- это я знаю по личному опыту многих встреч в последние годы с русскими учителями и методистами (даже с некоторыми членами Совета).
Радуюсь возможности следить за тем, что происходит в России в области преподавания литературы. О такой возможности даже мечтать нельзя было в ту древность -- сорок лет тому назад, когда я работал над своей диссертацией. Надеюсь и верю, что молодые люди у нас в Швеции и на Западе вообще заметят, что открылось это новое окно, появились эти новые возможности. И очень хотелось бы, чтобы окно постепенно открывалось в обе стороны -- так, чтобы рядом с русскими на сайте выступали специалисты всего мира.
Но пока радуемся тому, что есть. Открылось окно в волшебный мир сегодняшнего русского преподавания литературы. Это замечательно! Orjan Torell, Швеция» [3].
«Как замечательно Орьян Турелл назвал русскую методику. Ведь поистине -- волшебная! Наверное, кто “вошел” в нее, расстаться уже не может. Вот и Орьян Турелл тоже. Она завораживает не только обещанием чудесных изменений в наших детях, но и истинностью этих обещаний, силой веры в возможности слова, потерянной Западом, мы же -- верим. Может, наша лите- ратуроцентричность в этом и заключается?» (Е.И. Целикова. Из переписки с Е.Р., 19.08.2015).
«Вчера читал статью Беньковской о методологических школах [1] и впервые понял, кто, в конце концов, Кудряшев -- через сорок лет после встречи с ним! Именно в 76-м году я был в Москве, началась встреча в Академии педагогических наук, а там меня ждали Кудряшев и Беленький. Я уже тогда понял, что они замечательные люди, и мы отлично общались (по крайней мере, мне было очень интересно и полезно). Я с ними говорил о “literary transfer”, и они меня поддержали. Но тогда я не понимал, что проповедник “literary transfer” это не я -- а Кудряшев! Ведь именно об этом говорится в сочинении Беньковской (хотя без термина!).
К сожалению, я почему-то говорил мало с Кудряшевым, а может быть, потому что тогда не понимал, с кем имею дело. Может быть, у Кудряшева было мало времени. Я, во всяком случае, главным образом (и с великой радостью) разговаривал с Беленьким.
Все это вообще ничего не значит, конечно, но для меня чтение текста Беньков- ской было что-то вроде откровения. Понял то, что раньше не понимал, что в это время (70-е) что-то происходило везде, у вас, у нас, в Англии (откуда термин “literary transfer”), в Америке (там в эту сторону вела методику Louise Rosenblatt). Это результат твоих хлопот! Без тебя моего откровения не могло бы быть» (из письма О. Т. к Е. Я. от 31 мая 2016 года).
Из письма О. Т. к Е. Я. от 21 октября 2011 года:
«Мы с тобой во всем согласны. Может быть, я даже немножко более “личностный”, не знаю. Для меня литература главным образом является диалогом между двумя личностями: писателем и читателем. Но разница, если вообще есть, незначительна. “Без читателя литература невозможна”, -- сказал Потебня очень давно, и именно он уже говорил о чтении как о творческом процессе. Но здесь я главным образом стараюсь следовать Бахтину: ведь именно “ответствование человека бытию” (твоя цитата из диссертации) требует личностного чтения: только личность может установить связь между художественным произведением и жизнью: “Искусство и жизнь не одно, но должны стать во мне единым, в единстве моей ответственности”.
Я вижу literary transfer как возможность приблизиться к Бахтинскому чтению и очень пропагандирую (и пропагандировал уже в семидесятые годы) необходимость читать “трансферно”. Очень обрадовался положительным реакциям со стороны русских учителей (в Карисе, на Готланде -- и даже на педагогическом факультете Герцена) на мои примеры простых шведских “трансферных чтений” в рамках нашего шведско-русско-финского проекта.
Еще вижу очень большой потенциал в философской школе “make-believe”, главным проповедником которой является американец Kendall Walton. Я ЕГО не читал, но других, а особенно полюбил Jean-Marie Schaeffer Pourqoui la fiction? (Париж, 1999). Если читаешь по-французски, это может быть конструктивное знакомство. Главным образом “make-believe” исходит из идеи Аристотеля о том, что у человека есть два способа понимать мир: рационально и через фикции. Уникальная человеческая способность создать фикции -- это возможность создать параллельные миры, которые освещают тот, который не показывает рациональный разум. Когда люди пишут и читают художественную литературу и вообще используют эту способность, они как будто действуют по контракту: это, мол, “make-believe”, а не прямое описание действительности...