Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

венное познание недостаточно и не дает истины. Истину дает, этому учил уже Сократ, познание общего. У Платона это по­ знание общего развилось, как я говорил, в теорию идей. Конеч­ ные, отдельные предметы не имеют действительного бытия. Они возникают и исчезают, они только являются на мгновение, они имеют существование только кажущееся, да и это их суще­ ствование — незаконно, как уже учил Анаксимандр. Действитель­ ное существование, настоящая реальность принадлежит не от­ дельным предметам, даваемым нам в опыте чувственным вос­ приятием, а постигаемым умом идеям этих предметов. Так, например, этот лев, которого мы, скажем, видим в зверинце, или слон, или лошадь, или эта скамья, это перо — реальности, действительного существования не имеют. Действительно су­ ществуют же лев вообще, слон вообще, лошадь вообще или идея слона, лошади, льва. Тоже и люди. Этот человек — οΰτος о άνθρωπος, — которого когда-то не было и которого скоро опять не будет, не имеет истинного существования. Реален же чело­ век вообще, о άνθρωπος или человеческий род или идея челове­ ка, ибо слоны, львы, лошади, люди — возникают и гибнут, идея же слона, льва, лошади, человека, равно как и других всяких одушевленных и неодушевленных предметов, пребывает вечно. Так брызги водопада пропадают, но радуга неизменно держит­ ся. И эта постоянная радуга в меняющихся брызгах и каплях воды есть, по учению Платона, идеи предметов, та вечная исти­ на, к которой стремится человек и которую постичь есть задача философии. Обыденный здравый смысл этого не чувствует.

Он, как скованные по рукам и ногам узники платоновской пе­ щеры, способен воспринимать только тени от действительности и даже не подозревает, что он воспринимает тени, которые ему кажутся действительными вещами лишь потому, что насто­ ящей действительности он еще не постиг. В споре с знамени­ тым циником Антисфеном, утверждавшим, что он видит льва, но не видит львиности (т. е. идеи льва), Платон сказал: «У те­ бя есть орган чувственного восприятия, глаза, чтобы видеть от­ дельный предмет, но у тебя нет того органа, которым воспри­ нимаются идеи предметов» (Zeller. И-1. 254)7. О том же он

135

говорит в «Государстве»: Предметы можно видеть, но нельзя постигнуть, идеи же видеть нельзя, но можно постигнуть (Го­ сударство. 507е).

В другом диалоге, называющемся «Тимей» Платон гово­ рит: «Прежде всего нужно различать то, что всегда есть, но не имеет рождения и то, что всегда рождается, но никогда не су­ ществует. Первое постигается разумом, при помощи мышления, как всегда тождественное самому себе, а второе при помощи неразумного чувства подлежит мнению, как нечто рождающее­ ся и погибающее, но в действительности вовсе не существую­ щее. <...> И если зиждитель-демиург какой-нибудь вещи имеет

ввиду всегда тождественное и, пользуясь именно такого рода образцом, создает ее образ и сущность, то все таким образом выходит по необходимости прекрасным; а что создает он, имея

ввиду рождающееся и пользуясь образцом рожденного, то — не прекрасным» (Тимей. 28а, 28Ь)8. Прибавлю еще к этому, что Платон резко разграничивал — следуя в этом за Парменидом — знание, επιστήμη от мнения, δόξα. Предметом знания, по его уче­ нию, может быть только то, что всегда есть, никогда не возни­ кает и никогда не исчезает; предметом мнения оказываются те вещи — тени, которые появляются и гибнут, но никогда не су­ ществуют. Таким образом, как уже было у Сократа, Платон учит, что предметом знания является не единичное, а общее.

Но Платон идет уже дальше своего учителя. Исходя из того, что предметом знания может быть только то, что есть, а то, чего нет, и предметом знания быть не может, он приходит к выводу, что именно общее и есть то, что действительно сущест­ вует, иначе говоря: гипостазирует общее, т. е. признает его за реальность. Это труднее всего постигнуть, т<ак> к<ак> это бо­ лее всего расходится с обычными человеческими представле­ ниями. По обычным представлениям, именно отдельные вещи существуют, а общие понятия суть только созданные челове­ ком отвлеченные символы, имеющие определенное логическое назначение. Как мы увидим, как раз эту сторону учения Пла­ тона особенно резко оспаривал его же собственный ученик Аристотель. И в настоящее время многие философы, если и

136

принимают учение Платона, то с большими ограничениями или в таком истолковании, которое не сохраняет почти ничего из его основных мыслей. Во всяком случае учение Платона об идеях никогда не считалось бесспорным и не принималось как окончательное. И тем не менее ни одна философская сис­ тема никогда не привлекала к себе столько внимания и не возбуждала такого глубокого и искреннего интереса, как сис­ тема Платона. Ее критиковали, заменяли другими система­ ми, — но к ней снова возвращались, словно чувствуя, что ка­ кая-то великая и последняя правда была у Платона, только что это правда не получила у него, как говорят, адекватного выражения, т. е. он не нашел, несмотря на свое исключитель­ ное дарование, нужных слов, которые передали бы в соответ­ ствующей полноте все то, что он видел. Может быть, в погоне за определенностью он, как говорят, слишком перегнул палку, решившись утверждать, что только идеи — общие понятия имеют реальность. Может быть, следовало бы осторожнее вы­ разиться9. Но несомненно, что люди обычного здравого смысла напоминают своими суждениями тех пещерных узников, кото­ рые, кроме теней, никогда в своей жизни ничего не видели. Не­ сомненно и то, что в минуты большого душевного напряжения даже средние люди способны если не видеть, то предчувство­ вать такие возможности, с которыми они и сами в обыкновен­ ном состоянии не считаются. Великие же люди тем именно и отличаются от средних, что их чаще посещает вдохновение и что, стало быть, те видения, которые доступны средним людям только в исключительные, так сказать, праздничные моменты их жизни, являются выдающимся людям часто, благодаря чему они легче с ними осваиваются и приучаются к ним больше, чем к будничным явлениям. В этом, быть может, тайна гениальных откровений. Гегель в этом направлении идет еще дальше. Он утверждает, что не только вдохновенные философы, но и обы­ ватели всегда признают видимую действительность не сущест­ вующей, только не словами — ибо их сознание их обманыва­ ет, — а делами своими. «Каждый человек, — говорит Гегель, — не колеблясь, утверждает: несомненно, что вещи, которые я

137

вижу, существуют. Но на самом деле, неправда, что он верит в их реальность; на самом деле он допускает противоположное. Ибо он ест и пьет эти вещи, т. е. он убежден, что эти вещи сами по себе не существуют, что их бытие не имеет никакой прочно­ сти, никакой сущности. Обыкновенный рассудок, таким обра­ зом, оказывается лучшим в своих действиях, чем в своем мыш­ лении, ибо его действующее существо есть целостный дух»10. Вы видите, что для Гегеля, как для Платона, как и для

всей древней философии, вопрос о реальности единичных ве­ щей стоит все с той же остротой. Нельзя признать то, что име­ ет начало и конец, что возникает и гибнет, действительно су­ ществующим. Действительно существует только то, что не подвержено уничтожению. И у великого немецкого поэта Гете вы встречаете суждение, кажущееся почти буквальным перево­ дом изречения Анаксимандра: denn alles, was entsteht, ist wert, dass es zu Grunde geht — все, что возникает, заслуживает гибе­ ли11. Так что вам во всяком случае не должно казаться стран­ ным стремление Платона найти истинную реальность не в от­ дельных, видимых, осязаемых, но преходящих, подверженных тлению вещах, а где-либо в ином месте. И если ему казалось, что истинная действительность — в тех общих понятиях, в ко­ торых Сократ видел сущность нашего знания, в общих поняти­ ях, которые постигаются умом, а не чувственными восприятия­ ми, и сами так же неизменны и нетленны, как и ум, их воспринимающий, если, таким образом, Платон решился пере­ шагнуть ту пропасть, которая оставалась еще между познанием и бытием, установивши, что познание и бытие сливаются, что истина и действительность — одно и то же, то его к этому толк­ нул и направил весь процесс предшествовавшего ему развития философской науки. Ведь только при таком понимании воз­ можно допустить, что истина приведет нас к раскрытию тайн вселенной, т. е. что философия добудет наконец тот ключ к за­ гадке мира, который казался и кажется многим безнадежно за­ терянным. И, повторяю, хотя платоновская теория идей не была принята как бесспорная истина, хотя вслед за Аристоте­ лем ее многие философы подвергали самой беспощадной кри-

138

тике, она все-таки продолжает жить до сих пор. Даже у самого Аристотеля мы находим гораздо больше следов платоновского влияния, чем можно было бы думать, если судить по резкому тону его выпадов против учителя. — Итак, сущность теории идей Платона в том, что настоящая действительность не в от­ дельных вещах, а в общих понятиях. Отдельные вещи — при­ зрачны, они только кажутся нам существующими. Существуют же или, как говорят, имеют реальность только общие понятия. Поэтому истина и действительность одно и то же. Кто хочет приблизиться к действительности, тот должен искать истины. Но как люди находят истину? Платон учит, что истину люди не находят, а вспоминают. Душа, до своего появления в нашем мире, т. е. на земле, уже раньше жила, и жила в мире совершен­ ном, действительном, где непосредственно созерцала истину. Созерцала непосредственно, т. е. без посредства чувственного восприятия. И самое истину, т. е. не тени от истины, которые видят скованные узники пещеры, а чистую истину. И вот те­ перь, когда чувственные вещи наводят ее на размышление, она вспоминает то, что видела когда-то глазами духа, и это воспо­ минание (άνάμνησις)12 дает ей уже не видимое подобие истины, а истину подлинную. В одном из своих диалогов Платон в до­ казательство того, что наше знание имеет своим источником воспоминание, производит следующий опыт: он зовет мальчи­ ка-раба и предлагает ему ряд вопросов по математике; мальчик математики не знает и все-таки дает верные ответы — по Пла­ тону, это происходит потому, что мальчик, сделавши напряже­ ние, вспоминает то, что когда-то в прежней жизни своей видел. У людей в душе живет постоянно беспокойное чувство, что мир наш есть не настоящий, а кажущийся мир и соответствен­ ное влечение к миру совершенному, в котором они когда-то жили, к миру вечно истинному. И это влечение, когда оно раз­ горается, превращается в восторженное стремление, в μανία, как говорили греки. И вот, когда воспоминание о тех образах, которые душа созерцала в своем прежнем надземном существо­ вании, пробуждается в человеке, его охватывает безумная страсть к истине13. Вне себя от упоения, он рвется за пределы

139