Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

получили свой смысл и настоящее значение только в системе этого последнего, точно он, добыв живой и мертвой воды, опрыснул бы разбросанные члены единого организма и таким образом вдохнул бы в него новую жизнь. Но если Платон справедливо считается истинным творцом и родоначальником философского идеализма, то, несомненно, все-таки источником его творчества являются не только идеи Сократа, наследие, по­ лученное от раньше него живших, и собственное дарование, но не в меньшей, а может быть, в большей еще мере те особые пе­ реживания, которые пробудили и довели в нем до такого край­ него напряжения его метафизическую потребность. Какое это переживание? Все без колебания могут согласно ответить на этот вопрос: смерть Сократа. На глазах у молодого Платона привлекли к ответу, обвинили и осудили на казнь как безбож­ ника и развратителя юношей того, кто был, по глубочайшему убеждению Платона, лучшим и совершеннейшим из людей.

И сейчас, через 2500 лет, мы спокойно не можем говорить о су­ дьбе Сократа. Что это за жизнь, что это за мир, если возможна такая неслыханная несправедливость, если праведника казнят, как злодея; если злодеи торжествуют, точно они были бы пра­ ведниками. И сейчас, говорю, когда мы читаем у Платона, Ксенофонта или даже в пересказе какого-нибудь из современных писателей, как жил и умер Сократ, нам кажется, что нет ника­ кой возможности примириться с несправедливостью судьбы.

А Сократ — для нас чужой человек, почти миф. Каково же должно было быть самочувствие Платона, для которого Сократ был дороже и ближе, чем отец, дороже, быть может, всего на свете. Несомненно, что смерть Сократа потрясла неслыханно душу молодого Платона и заставила его с новой, другим непо­ нятной и странной силой ставить философские вопросы.

Мы знаем, что и до Сократа эллинская философская мысль непрестанно и неустанно билась своими еще не совсем распра­ вившимися крыльями о вечные вопросы. Помним, что уже Анаксимандра смущала мысль о возникновении и гибели предметов, вещей и людей. Уже он поднял вопрос о том, не потому ли отдель­ ные или, как теперь говорят, конкретные вещи гибнут, что они

130

из общего, единого лона вырвались к своему независимому, са­ мостоятельному, самостному существованию вопреки изначаль­ ным законам правды и справедливости. Когда мы говорили об Анаксимандре, я просил вас обратить особенное внимание на единственный, сохранившийся после него отрывок из его сочи­ нений и указывал, что вопрос, поставленный Анаксимандром, стал впоследствии центральным вопросом всей эллинской фило­ софии. Мы не знаем, конечно, что непосредственно толкнуло Анаксимандра на мысль о том, что, если отдельные вещи под­ вержены тлению и гибели, то, стало быть, они этого по справед­ ливости заслужили5. Относительно же Платона мы с уверенно­ стью можем сказать, что весь пафос его философии определился стремлением понять и осмыслить смерть учителя. Все свои по­ знания, все свое дарование, всю способность духовного напряже­ ния он направил на этот один вопрос. Удастся постигнуть тайну судьбы Сократа — будут оправданы и жизнь и мироздание.

Не удастся — придется отказаться от философии и как-нибудь доживать свои дни в ожидании, что смерть-избавительница по­ ложит конец бесплодным сомнениям и исканиям. И вот резуль­ татом огромной внутренней работы многих десятков лет явился так называемый платоновский идеализм или его теория идей.

Теория идей очень трудно постигается не столько потому, что она сложна, сколько потому, что она требует от нас преодоления привычных нам способов отношения к явлениям мира. Поэтому, быть может, лучше всего с ней можно ознакомиться по прослав­ ленному отрывку из начала 7-й книги главного сочинения Пла­ тона «Государство». Там образно передается главная сущность того, что в других местах этого и остальных сочинений развива­ ется в виде отвлеченных положений. В приведенном отрывке бе­ седа происходит между Сократом и стариком Главконом. «Те­ перь, говорит Сократ, представь себе человеческую природу — в отношении знания и невежества сообразно картине, которую я сейчас нарисую. Вообрази себе подземную пещеру, которая име­ ет открытый сверху и длинный во всю пещеру вход для света. Допусти, что в ней живут с детства люди, скованные по ногам и шее, так что они не могут ни переменить места, ни повернуть го-

131

ловы и видят только то, что находится пред ними. За ними, на известном расстоянии и высоте зажжен свет, который их осве­ щает, а между светом и узниками — крутая дорога. Вдоль доро­ ги — стена, наподобие тех ширм, какие устраивают фокусники перед зрителями, чтобы скрыть от них тайны показываемых им чудес. — Воображаю, сказал он. — Смотри же, мимо этой стены проходят люди, которые несут всякого рода вещи, сосуды, ста­ туи, фигуры людей и животных, сделанные из дерева или камня. Некоторые из несущих разговаривают между собой, другие мол­ чат. — Странная картина и странные узники! — И тем не менее они очень похожи на нас. Разве ты полагаешь, что эти узники могут увидеть что-либо иное, кроме собственных теней и теней своих соседей, падающих на пол пещеры? — Что другое они мо­ гут увидеть, раз они с рождения лишены возможности поворачи­ вать головы? — Могут ли они тоже увидеть что-либо иное, кро­ ме теней от тех вещей, которые проносят за ними? — Нет. — Если же они станут беседовать меж собой, не будут ли они на­ зывать видимые ими тени именами самих вещей? — Бесспор­ но. — А если бы в пещере откликалось эхо речей тех людей, ко­ торые проходят за их спинами, не приняли бы они это эхо за разговор видимых их глазами теней? — Клянусь Зевсом, так бы было. — И истиною будут они почитать не что иное, как эти тени? — Необходимо так. — Теперь смотри, что бы с ними дол­ жно было произойти, если бы их освободили от оков и излечили от их заблуждения; пусть бы кого-нибудь из них расковали, при­ нудили встать, поворачивать шею, ходить и смотреть вверх на свет: все это причинило бы ему огромные страдания. Свет резал бы ему глаза и ослеплял его, лишая возможности что-либо ви­ деть, даже те тени, которые он раньше видел. И что бы он сказал тому, кто стал бы ему объяснять, что до сих пор он видел только призраки, а теперь, повернувшись к действительно существую­ щему, он созерцает истинное? И если бы ему стали указывать на открывшиеся его взорам предметы и спрашивать, что это такое, не пришел бы ли он в затруднение? И не показалось ли бы ему, что то, что он видел раньше, когда был скованным, истиннее, чем то, что ему открылось теперь? — Наверное, показалось

132

бы. — И если бы все-таки продолжали заставлять его глядеть на свет, не испытывал бы ли он боли в глазах и не постарался бы убежать к тем предметам, которые он (с детства) привык разгля­ дывать, и не подумал ли бы он, что они действительно более ясно и определенно очерчены? — Верно, сказал он. — Если же его совсем вытащили бы из пещеры и повлекли бы по крутой и каменистой дороге наверх, к солнечному свету, какие бы муки испытал он и какой ужас! И если бы, наконец, добрался он до света, мог ли бы он видеть своими ослепленными от блеска солнца глазами все множество вещей, которые мы называем дей­ ствительно существующими? — Сразу, наверное, не мог бы. — Понадобилось бы, без сомнения, время, чтобы привыкнуть. Сна­ чала он различал бы тени, потом отражающиеся в воде фигуры людей и других предметов; и только под конец — и предметы; и из них небо и то, что на небе ему легче было бы разглядеть ночью, при свете луны и звезд, чем днем при свете солнца. — Конечно. — А там он бы привык глядеть и на солнце, не на от­ ражение солнца в воде или иных гладких поверхностях, а само солнце, каким оно является на предназначенном для него месте. И после этого путем размышления он понял бы, что от солн­ ца зависят смены времен года и течение лет, что солнце правит видимым миром и есть, некоторым образом, причина всего, что открывалось ему в пещере. — Очевидно, что постепенно он при­ шел бы к такому выводу. — Ну а если бы кто стал ему напоми­ нать о его прежнем житье, о его прежней мудрости и о его това­ рищах по заключению, не радовался ли бы он по поводу своего

освобождения и не жалел ли бы он тех, кто остался в пещере? — Всеконечно. — Думаешь ли ты, что его могли бы еще прельщать почести, похвалы и награды, раздаваемые тем из обитателей пе­ щеры, которые быстрее других умели улавливать движение те­ ней, помнили тверже, какие тени прошли раньше, какие после, или какие прошли все вместе и которые благодаря этому могли предсказывать появление новых теней, и станет ли он завидо­ вать тем, кто в этой темнице считается наиболее могуществен­ ным и славным? Не предпочтет ли он, как Ахилл у Гомера, про­ жить всю свою жизнь, как последний поденщик, чем вернуться

133

в свое прежнее положение и к своим прежним иллюзиям? — Я уверен, что он предпочтет какие угодно страдания, только бы

не возвращаться к прежней жизни. — Обрати внимание и на то, что если бы такому, однажды вырвавшемуся на свет человеку, пришлось вернуться обратно в темницу, он бы чувствовал себя там, как ослепленный. — Да. — И если бы, не различая в темно­ те ничего, и прежде, чем его глаза бы приспособились к старым условиям, для него опять потребовалось бы время, ему при­ шлось бы вступить в спор с другими узниками по поводу те­ ней, — не сделался бы он предметом насмешек для остальных, которые бы стали говорить о нем, что, побывав наверху, он поте­ рял зрение, и потому было бы безумием стремиться покинуть то место, в котором они живут, и, если бы кто-либо дерзнул все-та­ ки звать их кверху, то его следовало бы схватить и убить? — Бесспорно. — Так вот, мой дорогой Главкон, точное изображение того, в каком положении находятся люди. Подземная пещера — это видимый мир; огонь, который освещает ее — это свет солнца; узник, который взлетает в горную обитель, есть душа, возвыша­ ющаяся до умопостигаемых сфер» (Государство. 514-517а)6.

В этом образе — весь Платон. Люди живут не в настоящем мире, не в мире действительности, а в мире призрачном иллю­ зий и миражей. И подобно тому как слепцы привыкли и к тем­ ноте и к слепоте своей, им их призрачный, ничтожный мир ка­ жется не только действительным, но даже лучшим из миров. Задача философии и философа состоит в том, чтобы научить людей чувствовать свою слепоту и пробудить в них желание вы­ рваться из своей темноты на свет. Поэтому философу нужно прежде всего показать, что обыденные человеческие представле­ ния противоречивы и ничего общего с истиной не имеют.

Это дело, как мы помним, взяли на себя предшественники Платона. Критикой чувственного, возникающего из ограничен­ ного опыта ограниченных людей познания занимались все фи­ лософские школы до Сократа и Платона. Сократу и Платону в этом отношении оставалось уже мало дела: им надо было толь­ ко усвоить и развить то, чему учила элеатская школа с Парменидом и Зеноном, школа Гераклита и первые софисты. Чувст-

134