Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

нуть, до такой степени она не мирится с нашими обычными представлениями. Обыкновенно ведь думают, что истина сама по себе, добро само по себе, и, в лучшем случае, готовы вслед за Ксенофонтом признать, что истина есть средство для осу­ ществления добра. Но с Сократа начинается поворот в фило­ софии, и именно в том смысле, что философия становится не просто учением, а как бы новой, особенной жизнью. Поэтому не прав Цицерон, когда он, совсем в духе Ксенофонта, гово­ рит, что Сократ свел философию с облаков и привел ее на площади, во дворцы, в дома и хижины29. Как раз наоборот: Сократ увел философию с площадей, из хижин и дворцов, по­ казавши, что есть иной, высший, горний мир, мир добра, ис­ тины и красоты, и что этот мир уготован не только для богов, но и для тех людей, которые умеют очистить свои души от тяжести земных страстей и вожделений. Путь же — очище­

ние, по Сократу, — один: знание, наука. Наука и знание, по Сократу, перерождают человека. Мы знаем, что и предшест­ венники Сократа стремились к познанию. Но Сократ первый поставил вопрос о научном методе и об условиях совершенно­ го познания. И первый установил принцип, что истинное по­ знание это только такое познание, которое исходит из верных общих понятий, что ничего мы не можем познать иным спосо­ бом, как путем сведения к общему понятию30. Напомню вам уже однажды приведенный пример, которого повторять не буду, и прибавлю еще новый. Сократ спрашивает, что лучше: претерпеть самому обиду или обидеть другого человека?31 Со­ беседники его приводят всякого рода соображения: одни за то, что лучше самому быть обиженным; другие за то, что лучше обидеть. Сократ же путем целого ряда вопросов приводит всех беседовавших к убеждению, что их решения прежде все­ го ни на чем не основаны, а затем и показывает, что до тех пор, пока мы не будем иметь общего понятия о том, что луч­ ше, что хуже, т. е. что такое добро и зло, все отдельные и част­ ные вопросы мы будем разрешать произвольно и на авось. Случайно можем прийти и к правильному решению, но, вер­ нее всего, запутаемся и уже несомненно не будем иметь проч-

115

ной неизменной, вечной опоры для этого и ему подобных слу­ чаев. И вот в этом принципе, по которому истинное знание должно исходить из общих понятий — хотя он представляется на вид столь простым, — таилась коренная реформа научных приемов. Обыкновенное сознание принимает вещи такими, какими они нам даются в непосредственном восприятии. Прежние философы не были в силах порвать совершенно с привычками обыкновенного сознания. Они понимали и при­ знавали, конечно, что чувственные впечатления обманчивы, и стремились избежать этого обмана чувств, но они не могли придумать принципа и метода, которые бы обеспечивали им познание сущности вещей, и принуждены были наиболее силь­ ное и наиболее постоянное впечатление выдавать за познание сущности вещей. Тут-то беспощадная критика и скептицизм софистов оказывались уместными: софисты доказали и заста­ вили признать всех, что данные чувственных впечатлений субъективны и относительны, что они нам показывают вещи не такими, как они есть, а такими, как они кажутся, и что действительно можно παντί λόγω λόγον άντικεισθαι (Clem. Strom. VI. 65; Zeller. I. 99)32 — противопоставить всякому утверждению утверждение противоположное, ибо одному че­

ловеку кажется верным одно, другому — другое, и даже одно­ му и тому же человеку в разное время одно и то же кажется разным. В этом пункте Сократ принимает целиком учение со­ фистов. Даже его критика обычных суждений еще беспощад­ нее и разрушительнее, чем критика софистов. Но тут и конча­ ется сходство. Софисты успокаиваются на своем релятивизме, ибо истины им не нужно, а релятивизм, как мы знаем уже, дает наибольшую возможность и свободу угождать мелким человеческим пожеланиям. Задача Сократа — иная. Он разру­ шает обычные представления не затем, чтобы доказать, что истины нет и не может быть, а только затем, чтобы показать, что в них нет истины и что истину нужно искать в ином мес­ те. Большинство людей принимает на веру разного рода пред­ посылки, истинности которых они доказать не умеют, и впа­ дают в односторонность, которая есть худший вид лжи и

116

заблуждения. Нужно освободиться от вкоренившихся в нас предрассудков, нужно найти действительную сущность вещей вместо недоказанных и недоказуемых предубеждений — для этого нужно каждый предмет рассмотреть со всех сторон, та­ ким образом постичь его истинную сущность. Таким образом вместо неопределенных и колеблющихся представлений мы получим точные, резко очерченные понятия, вместо беспоря­ дочного угадывания — научное исследование, вместо вообра­ жаемого, мнимого знания настоящую истину. Этими требова­ ниями Сократ бросил вызов не только обывательской манере мышления, но и всем приемам прежнего научного мышления. Сократ вводит впервые принцип настоящего научного, мето­ дического всестороннего исследования, и с него, можно ска­ зать, берет свое начало европейская наука. Такое же прочное основание, какое получила от Сократа наука, получила у него и этика. И в этом деле нельзя не признавать, что софисты оказали Сократу хотя и отрицательную, но чрезвычайно цен­ ную услугу. Чем больше они подрывали ходячие мнения и ве­ рования, тем больше выяснялись Сократу вся важность и все великое значение взятой им на себя миссии. Он ясно видел, что к старому вернуться нельзя. Время наивного, доверчивого отношения к обычаю и заветам предков ушло безвозвратно. Софисты проповедовали сомнение, возводили его в философ­ ский принцип. Но и не софисты, обыкновенные люди, та мо­ лодежь, которая готова была отдавать свои последние деньги за право и возможность получить «высшее образование» в школе Горгия и Протагора, она и сама уже ни во что не ве­

рила. Сократ, повторяю, все это видел и понимал. И ясно со­ знавал, что одной проповедью уже невозможно справиться

сновыми запросами. Нужно искать иных способов борьбы.

Ис той гениальной проникновенностью, и с той смелостью, которая свойственна бывает великим людям, Сократ решил­ ся увидеть в моральном скептицизме софистов не только раз­ дражающее пустословие, но и законный, подлежащий ответу вопрос. Конечно, говорил он, софисты правы. Все наши преж­ ние верования, убеждения, моральные принципы держались

117

только привычкой. В этом я не только соглашаюсь с софиста­ ми, я готов еще идти дальше их. Но следует ли из того, что наши предки заблуждались, выводить, что добра нет и быть не может?! Тут и начинается расхождение Сократа с софиста­ ми. Не только не следует — но следует противоположное. Раз наши предки заблуждались, и заблуждались в том, что важнее и ценнее всего в мире, из этого только следует, что мы еще с большим напряжением и самоотвержением должны искать правды. Прежде не нашли — найдут после. Прежде не умели найти истинного понятия о добре, значит — судьба возложила это большое и неотложное дело на нас.

Таким образом Сократ стал великим реформатором не только в области науки, но и в области морали. «Его заветная мысль состояла в том, чтобы укрепить расшатанные устои нравственной жизни при посредстве науки. И для него наука и нравственность так тесно слились в одно единое, что он сде­ лал жизнь единственным предметом своего изучения и, наобо­ рот, в науке видел весь смысл и все содержание жизни»33.

И нужно сказать, что, несмотря на частые попытки следующих поколений философов разъединить эти две области, все-таки до настоящего времени они фактически остаются слитыми.

Наши понятия о задачах и содержании нравственности и сей­ час, как после Сократа, целиком определяются нашими поня­ тиями о задачах науки. Даже христианство в этом отношении не только не могло победить влияние Сократа, но всецело подчинилось ему. Вы знаете, как начинается 4-е Евангелие:

Έν αρχή ην ό λόγος — вначале было слово (λόγος). Учение

ослове — разуме (по гречески λόγος значит и слово, и разум)

взародыше уже заключает в себе философию Сократа. И он уже учил о творческой роли разума. И если говорят так много об эллинизации христианства, то это, собственно, значит, что христианство приняло в себя все основные элементы филосо­ фии Сократа. И главным образом, его столь парадоксальное на вид положение, что добродетель состоит в знании. На этом мы остановимся несколько подробнее, так как это положение истолковывается не всеми одинаково. Большей частью пони-

118

мают это в том смысле, что, увлеченный борьбой с софиста­ ми, Сократ все знание сводил к знанию о добродетели, что для него знание было только средством, а целью была добро­ детель. Некоторые даже склонны видеть в Сократе защитника утилитарной и эвдемонистической точки зрения, т. е. такой точки зрения, которая стремится добродетель и нравствен­ ность свести к пользе и удовольствию.

Главный материал для таких суждений дает, конечно, не Платон, а Ксенофонт. У Ксенофонта мы действительно встре­ чаем целый ряд указаний, которые дают основание так судить о Сократе34. По приведенным у него образцам бесед Сократа можно думать, что Сократ задавался целью не выяснить, я бы даже сказал, открыть людям, в чем сущность добра, а только научить их, как жить добродетельно, словно они бы уже знали,

вчем добродетель. Так что получается, будто бы Сократ, заод­ но со своими предшественниками, исходил из обычных, освя­ щенных традицией, суждений о добре и зле и только учил, как

вотдельных частных случаях успешно применять завещанные людям их предками правила нравственного поведения. Но если полагаться на Ксенофонта, то мы, пожалуй, придем и к тому заключению, что Сократ разделял релятивистическую точку зрения софистов, ибо у Ксенофонта рассказано, что, когда Со­ крата спросили, бывает ли какой-либо поступок сам по себе хо­ рош, независимо от какой-нибудь определенной цели, которую поставляет себе человек, то Сократ ответил, что он не знает и не хочет ничего знать о таком добре, которое было бы ценно само по себе, что одно и то же при одних обстоятельствах мо­ жет быть хорошим, при других — дурным. У Ксенофонта же Сократ отожествляет хорошее с полезным, прекрасное с при­

годным. Так что масштабом для дурного и хорошего оказывает­ ся полезное и вредное. Мы должны быть, учит Сократ у Ксено­ фонта, воздержанными, п<отому> ч<то> воздержанные живут приятнее; мы должны закалить себя, п<отому> ч<то> закален­ ный человек крепче здоровьем, ему легче бороться с опасностя­ ми и он имеет больше шансов добиться славы и почестей; мы должны быть скромны, п<отому> ч<то> хвастовство всегда

119