Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

ответственность за свои убеждения, доказывает, что он не был торговцем истиной, как уверял Платон. Затем, мы знаем, что Перикл был очень близок с Протагором и ценил его общество7. Наконец, есть основания думать, что знаменитый трагик Еврипид посвятил его памяти следующие два стиха: «Вы убили его, такого мудрого, вы убили невинного соловья муз»8. Эти сооб­ ражения, повторяю, заставили историков философии принять мнение Гегеля о Протагоре и с большим вниманием отнестись к учению софистов. Из книги Протагора «О Богах»: «О бо­ гах, — писал он, — я не могу знать ни что они существуют, ни что они не существуют; ибо многое мешает знать это — глав­ ным образом темнота вопроса и краткость человеческой жиз­ ни»9. И эта фраза, как и утверждение Протагора, что человек есть мера вещей, могла дать повод к ложному толкованию. Протагор не отрицает богов, он только утверждает, что мы не можем ничего знать об их существовании. Весьма вероятно, что он хотел только, вслед за Парменидом, оттенить противопо­ ложность между научным, обоснованным знанием и верой (Парменид, если вы помните, говорил о противоположности между знанием и мнением). Не знать, существуют или не су­ ществуют боги, еще вовсе не значит отрицать богов. Но, конеч­ но, недоброжелательное или умышленно искусственное толко­ вание может в словах Протагора услышать и непризнание богов. Его так и истолковывали прежде. Но современный исто­ рик, более беспристрастный, так понимает эти слова: Протагор только указал на границу или пределы человеческого познания тем, кто без всяких к тому оснований расширял их до беспре­ дельности, — и в этом его несомненная заслуга пред положитель­ ной наукой10. И в вопросах морали Протагор был далек от про­ поведи той распущенности, которую защищали позднейшие со­ фисты. Добродетель он понимал в том же смысле, в каком это слово понималось вообще древними. Даже в диалоге Платона Протагор обещает своему ученику, что в его обществе он с каждым днем будет становиться лучшим11. Добродетель он на­ зывает прекрасной, он хочет сделать своего ученика образцо­ вым домохозяином, честным гражданином. Он не считает вся-

100

кое удовольствие добром и всякое страдание злом. Он проповедует людям любовь к справедливому и видит в этом дар богов. Он считает себя учителем добродетели. Таково в об­ щих чертах учение Протагора. Мы видим, что он очень непо­ хож на тех софистов, которые впоследствии снискали такую дурную славу своей школе.

То же еще можно сказать о Горгие12 — хотя, несомненно, в его учении элементы эристические уже теснее сплетены с чисто научными и теоретическими задачами. В своем сочине­ нии «О природе или о несуществующем» он устанавливает три положения: 1) нет ничего существующего; 2) если что и суще­ ствовало бы, оно было бы непознаваемо; 3) если бы оно и было познаваемо, то его нельзя было бы выразить в словах (Zeller. I. 984)13. Я не стану вам пересказывать соображения, которые Горгий приводит в защиту своих положений, но скажу, что не все они представляются чисто схоластическими упражнениями. Наоборот, некоторые безусловно вскрывают серьезные пробле­ мы теории познания и, таким образом, будят и возбуждают к работе человеческую мысль. Но несомненно, тут уже и лежит начало эристики — искусства спорить обо всем, т. е. искусства что угодно доказывать и что угодно опровергать, т. е. как раз то, чем запятнала и опозорила себя софистическая школа в лице ее позднейших представителей. Эти последние, собствен­ но говоря, не интересовались теорией познания, т. е. вопросами о том, возможно ли людям и, если возможно, то почему воз­ можно познать истину и добро. Они просто приняли последние выводы Протагора и Горгия — и старались их использовать для узких практических целей. Все ссылки на учение об отно­ сительности познанияо они то доказывали (как Ксениад), что все суждения людей равно ложны, то, что люди никогда ни в чем не могут ошибаться, то, что между злом и добром нету раз­ ницы. Если, говорили они, человек есть мера вещей, то, стало быть, то, что каждому человеку кажется верным, верно и в са­ мом деле, и т<ак> к<ак> сплошь и рядом люди держатся раз­ ных мнений и даже противоположных об одном и том же, стало быть, противоположные утверждения могут быть равно

101

истинными. Отсюда, конечно, и возникла та эристика, о кото­ рой я говорил и которая в руках софистов была главнейшей приманкой, ибо она больше всего соблазняла афинских юно­ шей. Тогда ведь все стремились к политической деятельности, а успех на политическом поприще давался лишь тому, кто умел блестящими и убедительными речами располагать к себе законодательные учреждения. Так что, в конце концов, школа софистов стала преподавать главным образом риторику, т. е. обучать ораторскому искусству, и эристику, т. е. искусство все подвергать сомнению и доказывать что угодно. Конечно, науч­ ные задачи при этом совсем отходят на второй план и софис­ тика вырождается на самом деле в лжемудрость, и по отноше­ нию к ней, пожалуй, применимо то, что Платон сказал о Протагоре, именно что софисты сделали своеобразное откры­ тие: для людей кажущееся важнее и дороже действительного. Софисты в своих ухищрениях доходили до смешного. Им нужно было хотя бы на мгновение смутить или сделать смеш­ ным своего противника — чтоб только выиграть в глазах пуб­ лики, и всякие средства для того были хороши. Если поче­ му-либо тема разговора неудобна была для софиста, он стремился незаметно подменить ее другой; если требовали, чтоб он давал ответы, он умел всегда вывернуться и занять положение спрашивающего; не было иного выхода, — он начи­ нал запутывать противника бесконечными разговорами и т. п.

Любопытно привести образцы софистических рассужде­ ний. Софист утверждает, что ничему нельзя выучиться. Поче­ му? Да потому что тому, что ты знаешь, ты, конечно, не мо­ жешь научиться, а чего ты не знаешь, того и искать не можешь. Или: кто знает что-нибудь, тот знает все. Ибо кто знает что-ни­ будь, тот есть знающий. Знающий не может быть незнающим. Стало быть, он не может чего-нибудь не знать и знает все. Если кто-либо отец или брат, то он отец и брат всех людей, т<ак> к<ак> отец не может быть не отцом, брат не может быть не братом. Или такое рассуждение: Петр не Иван,

Иван — человек. Стало быть, Петр — не человек. Еще: вчера я сидел на этом стуле; сегодня — я не сижу; стало быть, и верно

102

и неверно, что я на этом стуле сижу. Или так: знаешь ты это­ го покрытого человека? Не знаю. Этот человек — твой отец. Стало быть, ты не знаешь своего отца14. Я нарочно привел вам все эти примеры софистических рассуждений, чтоб они вас нагляднее убедили, что такое эристика и в какую форму посте­ пенно выродилось учение об относительности и субъективно­ сти нашего познания, выдвинутое Протагором и Горгием. Ин­ терес к истине и науке, конечно, оказался здесь уже совсем ни при чем. Софисту нужен успех во что бы то ни стало, и только успех. И потому всякие средства, которые дают успех, хоро­ ши. Чем больше запутаешь, высмеешь противника, тем веселее выходит спор, тем довольнее нетребовательная, но многочис­ ленная аудитория, тем больше славы умелому и ловкому диа­ лектику. Это первый и великий грех софистов — на место иск­ реннего и добросовестного искания истины, которым было отмечено творчество всей досократовской философии, они по­ ставили ничтожное искусство эристики. Второй, и не менее се­ рьезный их грех, имевший очень роковые последствия, это их учение об относительности понятий о праве и нравственности. И в этом, главным образом, приходится винить опять-таки не первых софистов, а их учеников и преемников. Первые софис­ ты еще не утратили свойственного эллинам чувства меры. Даже тогда, когда теория подсказывала им рискованные утвер­ ждения и парадоксы, природный инстинкт удерживал их в из­ вестных границах и пределах. Они, как мы помним, хотели быть и были учителями добродетели и добродетель понимали так, как ее понимали лучшие их современники, как понимали ее вообще эллинские мудрецы. И все же нельзя снять с них от­ ветственности за то, что сделали их преемники. Раз они поста­ вили вопрос о том, что такое право и нравственность, почему добродетель лучше порока, добро лучше зла — и, поставивши такой вопрос, не умели дать на него надлежащий ответ, они этим самым открыли путь самым крайним и безудержным за­ ключениям и выводам. Их точка зрения, как мы видим, была такова, что нет общей и для всех обязательной истины. А раз так, то не может быть и никаких общих, для всех обязательных

103

законов. Если человек есть мера вещей, если он решает, что ис­ тина и что ложь, то он же решает и что правда, что неправда, что дозволено и что не дозволено. Иными словами, единствен­ ный закон — это произвол. Каждый вправе поступать, как ему вздумается, согласно своим личным вкусам, и если законы и обычаи ему мешают, то он в них видит насилие и стеснение, которые нужно стараться по возможности преодолеть. И все эти заключения позднейшие софисты, конечно, не побоялись вывести, тем более что, как я вам уже говорил, афинская моло­ дежь этой эпохи начавшегося декаданса больше всего стреми­ лась это услышать от своих учителей добродетели, которые в свою очередь только о том и заботились, чтобы угодить своим ученикам.

Вэтом отношении особенно поучительна речь Калликла

вдиалоге Платона «Горгий». Калликл говорит (Горгий. 483с)15: «...Законы выдумали люди. Обычаи тоже выдумали люди. Естественное же право человека есть право сильного, и оно находится в противоречии с обычаями и положитель­

ными законами. И причина того, что законы и обычаи не при­ знают этого естественного права сильного, в человеческой слабости. Большинство людей — слабые существа и не умеют себя сами защищать. Поэтому им выгоднее и удобнее созда­ вать такие законы, которые их оберегают от сильных, но для немногих сильных эти законы необычайно стеснительны и они всячески стремятся обходить и опрокидывать эти законы. Поэтому сильные считают законы произвольными. Подчиня­ ются им только дряблые люди и глупцы. Умные же и силь­ ные знают цену законам и нисколько не чувствуют себя ими связанными». Калликл считает, что главная задача в жизни иметь власть — какими бы средствами ни пришлось ее добы­ вать, хотя бы предательством, изменой, кровавыми убийства­ ми. Так что в этической области, как и в области теоретиче­ ской, последнее слово софистов — крайняя и ничем не ограниченная субъективность: как истина, т. е. познание мира, так и добро — познание должного и недолжного, все, по уче­ нию софистов, есть дело рук человеческих. Нет объективной,

104