Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

ΙΓ^ν се знают, что обозначают такие слова, как софист, софи- г - ^ стика, софизм, — даже те, которые философией не инте- L^J/ ресуются. Софистами принято называть людей, которые

всегда готовы защищать первыми попавшимися доводами все, что им придет в голову или что им, по тем или иным своеко­ рыстным побуждениям, нужно в данную минуту защитить.

Но в истории философии нужно от такого рода понимания от­ казаться. Какого бы мнения ни быть об исторической роли и значении софистов — несомненно, что прежде всего они были

философами, и хотя, как мы увидим сейчас, между ними дейст­ вительно встречались нередко люди, которые, пожалуй, и за­ служивали называться софистами в том смысле, в каком это слово употребляется в обычной речи нами, но недостатки отде­ льных представителей школы не дают нам, конечно, права по­ рицать или даже совсем не считаться со всей школой. Некото­ рые историки философии предпочитают даже совсем и не говорить о школе софистов, а просто излагают учения наиболее замечательных софистов1 — для того, чтобы не приходилось ставить рядом имена таких, несомненно, выдающихся людей, как Горгий, Протагор и Продик с именами пустых болтунов, которые, хотя и называли себя софистами, только компромети­ ровали школу и ее учение. Между прочим, в самом слове «со­ фист», как оно понималось древними (по-гречески: σοφιστής), того оттенка презрения, которое наше ухо привыкло в нем раз­ личать, совсем нет. Σοφιστής происходит от слова σοφίζεσθαι, что значит «воображать, изобретать», и вначале оно обозначало человека, который в какой бы то ни было области отличился

91

какими-либо значительными и выдающимися трудами. Этим словом называли и замечательных поэтов, и крупных государ­ ственных людей, и известных музыкантов2. Так что это слово само по себе не обозначало порицания, и Протагор с его учени­ ками даже сами себя называли софистами, чего бы они не де­ лали, если бы слово было позорящее, ибо добровольно сам себя никто не позорит. И только в V веке до Р. X. постепенно это слово стало приобретать новый смысл, все больше и больше приближаясь к тому смыслу, какой мы ему придаем сейчас. Произошло это по разным причинам. До V века, мы знаем, Греция дала миру целый ряд замечательных философов и фи­ лософских школ. Но старые философы не были учителями в том смысле, какой мы сейчас придаем этому слову. Они сами задумывались над основными вопросами бытия, они делились своими мыслями с близкими людьми, они выпускали в свет свои сочинения, но профессиональными учителями не были. Не были, может быть и по-видимому, главным образом потому, что и спроса на учителей тогда не было. Молодые люди обык­ новенно получали нужные им сведения от родителей и род­ ных — в пределах своей семьи. Это было тем легче, что круг этих сведений был не очень велик. Обучались музыке, гимна­ стике, читали творения прославленных поэтов: в этом и заклю­ чалось высшее образование, прибавляемое к элементарному — чтению, письму, счету. Все же остальные познания человек по­ лучал уже на практике.

В V веке до Р. X., имевшем особенно важное значение в ис­ тории Греции, веке Перикла, Сократа, Софокла и Фукидида, веке греко-персидских войн, веке расцвета государственного и духовного развития Афин, обстоятельства сильно меняются.

Афины приобретают исключительное государственное значение в Греции, делаются ее духовным центром. Искусства и науки до­ стигают в короткий период времени неслыханного развития.

И соответственно этому, к людям, желающим принимать деяте­ льное участие в общественной и государственной жизни, предъ­ являются уже новые, более серьезные требования: нужно учить­ ся, и учиться многому. А раз нужно учиться, раз есть ученики,

92

то, стало быть, нужны и учителя. И вот первыми общественны­ ми деятелями и были софисты. Эти учителя отличались от прежних философов прежде всего тем, что у них была иная аудитория — молодые люди, стремившиеся сделать политиче­ скую карьеру, и еще и тем, что, в то время как прежние учителя делились своими познаниями безвозмездно, софисты требовали

иполучали за свое преподавание плату, и часто очень большую. Сейчас мы в этом не видим ничего предосудительного. У нас —

ив России, и в Европе — преподавательский труд всегда опла­ чивается — и народный учитель, и учитель гимназии, и профес­ сор университета или академии, все получают вознаграждение за свой труд. Мы даже не можем себе представить другого поло­ жения вещей: отнять жалованье у учителей низших и высших школ значило бы обречь их на голодную смерть. Но древние греки смотрели на дело иначе. Они презирали всех, кто сущест­ вовал доходами или заработками от своего личного труда.

И «Мудрость», которая снизошла до того, чтобы требовать себе платы, представлялась им столь же позорной, как и труд ремес­ ленника. Отсюда уже один шаг к заключению: оплачиваемый учитель есть учитель, которого интересует не наука, а плата.

И несомненно первой причиной недоверия, которое внушала к себе «мудрость» софистов, была плата, которую они требовали и получали с учеников. Между прочим, в новейшее время Шопен­ гауэр называл софистами всех профессоров философов — и, со­ всем в духе древних, говорил, что они учат не тому, что считают истиной, а тому, что нужно оплачивающему их жизнь государст­ ву. Primum vivere — deinde philosophari, говорил он про профес­

соров, т. е. что они прежде заботятся о средствах к жизни, а по­ том о философии3. Конечно, как в суждениях древних, так и в суждениях Шопенгауэра мы не можем не видеть преувеличения

изаблуждения. Кант, пред которым преклонялся Шопенгауэр, был всю жизнь свою профессором и получал, как и остальные его коллеги, жалованье — и это не помешало ему бескорыстно стремиться к истине и истину находить. Но так или иначе, репу­ тация софистов пострадала в значительной степени вследствие предрассудков древних о качестве оплачиваемого труда.

93

Вторая причина — уже несколько иного характера. Я уже говорил вам, что софисты, как представители релятивизма, т. е. учения о том, что человек есть мера вещей и что истина, до­ ступная людям, есть истина условная и относительная, встрети­ ли в лице Сократа и его ближайших преемников Платона и Аристотеля непримиримейших врагов своих. Успех софистов и их влияние в течение чуть ли не всего V столетия были колос­ сальные. Они были тогда властителями дум — как то всегда бывает, когда учителя не столько обучают учеников, сколько находят слова для выражения тех чаяний и упований, которые живут уже в душах людей еще неосознанными. Сократу же, как мы увидим дальше, пришлось идти против течения. Но для Сократа, как в наше время для Толстого, истина не была от­ влеченной, теоретической истиной. Для него истина была ис­ точником живой воды, источником жизни. И соответственно этому, для него спор с софистами, которые ему представлялись губителями истины, был борьбой не на жизнь, а на смерть. Успех и торжество софистов, таким образом, представлялись ему победой неправды, победой смерти. Во всех спорах своих он так и ставил вопрос. Одолеют софисты с их условным, огра­ ниченным пониманием высших духовных задач — значит, все погибло, жизнь теряет свой смысл и Сократу нечего делать на земле. Так же понимали свою задачу и Платон, и Аристотель. Нет потому ничего удивительного, если они изображали софи­ стов не просто как заблуждающихся людей, а как противников добра и защитников зла. Им и в самом деле казалось, что со­ фистов ничто не занимает, кроме огромных гонораров и шум­ ной славы, и что к истине и добру они совершенно равнодуш­ ны. Поэтому-то отзывы Платона и Аристотеля о софистах являются совершенно уничтожающими. По Платону, софист есть мнимый учитель добродетели, ему нет дела до добродете­ ли, его занятие — гнаться за богатыми юношами, он купец, ла­ вочник, торгующий знаниями; софистика есть искусство обма­ нывать людей; софист, не имея настоящего знания о добром и справедливом и отлично сознавая, что такого знания у него нет, притворяется, что такое знание у него есть, и достигает

94