Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

оказаться ложью и, наоборот, то, что мы считаем ложью, может оказаться истиной. Это тоже релятивизм, т<ак> к<ак> и здесь истина признается относительной, условной и ограниченной — имеющей значение не всегда, везде и для всех существ, а толь­ ко для того вида существ, который называется человеком.

А так как по латыни понятие «вид» обозначается выражением species, то и такой релятивизм называется специфическим или видовым. Так вот: оба вида релятивизма — и релятивизм инди­ видуальный, и релятивизм специфический оказываются перед судом разума одинаково несостоятельными. Подчеркиваю сло­ ва: «перед судом разума» — ибо на этом примере лучше, чем на каком-либо ином, вы сразу можете убедиться, что «глаза

духа» — oculi mentis могут увидеть то, чего опыт вам никогда дать не может, как бы широк он ни был. И в самом деле, ка­ ким образом вы можете узнать, какие истины приемлемы для иных существ, чем люди? Может, и взаправду есть ангелы, ко­ торые судят обо всем иначе, чем мы. Но попробуйте вдуматься в положение Протагора: человек есть мера вещей — и вы уви­ дите, что оно по своей внутренней сущности не может быть принято разумом, даже если принимать его в смягченном виде

иистолковывать как специфический релятивизм.

Яприведу вам классическое место из аристотелевской «Метафизики» и очень прошу обратить на него внимание, так как оно является в известном смысле основой всякого ра­ зумного познания. Вот что он говорит по поводу суждений — «человек есть мера вещей» или «всякому утверждению можно противопоставить, как равно истинное, утверждение противо­ положное»: «Из такого рода взглядов вытекает много раз об­ суждавшееся уже следствие: они сами себя отменяют. Ибо

утверждая, что все истинно, мы этим самым утверждаем истин­ ность положения, противоположного утверждаемому, и потому ложность своего собственного (ибо противоположное утверж­ дение не допускает его истинности), если же все объявляется ложным, то и самое положение ложно. Если же утверждать, что только одно противоположное нашему утверждению не ис­ тинно или только наше не ложно, то все-таки придется допус-

45

тить бесчисленное количество ложных и истинных утвержде­ ний. Ибо, кто высказывает одно истинное положение, тот высказывает истину об его истинности и т. д. до бесконечно­ сти»30. Смысл слов Аристотеля ясен. Если я заявляю, что вся­ кое утверждение равно истинно, то этим самым я должен при­ знать, что и тот, кто заявляет, что мое утверждение ложно, — тоже говорит правду. А раз он говорит правду, то, стало быть, — так как смысл его заявления в том, что я высказываю

ошибочное или ложное суждение, — то его суждение о том, что я ошибаюсь, верно и, стало быть, мое положение, что все ис­ тинно или все ложно, заключает в себе внутреннюю бессмыс­ лицу, т. е. состоит из слов, которые можно произнести, но по­ стичь которые нельзя, потому что в них постигать нечего31. Это относится равно как к индивидуальному, так и к видимому ре­ лятивизму. Если я говорю: моя истина есть истина человече­ ская, обязательная, значит, только для того вида существ, кото­ рые называются людьми, я впадаю в то же противоречие и прихожу к той же бессмыслице, к которой приходят и индиви­ дуальные релятивисты. Ибо прежде всего эта истина, которую я высказал в качестве видового релятивиста, т. е. мое утвержде­ ние, что то, что для людей истина, не есть истина для других существ, оно-то абсолютно истинно. Если абсолютно истинно, то, стало быть, у нас есть уже хотя бы одна абсолютная истина, а с ней и истина о том, что она абсолютная истина и т. д. до бесконечности. А затем, далее, ведь чтобы высказывать мыс­ ли, — люди должны существовать, это что же, тоже относитель­ ная истина? И те, иные существа, для которых утверждение наше о нашем и их существовании не является истиной, могут утверждать, что ни мы, ни они не существуют.

Вы видите, к каким нелепостям приводит релятивизм, если внимательно в него всмотреться. Потому один из наибо­ лее замечательных представителей гносеологии, имя которого я уже однажды упомянул, Эдмунд Гуссерль заявляет: «Что истинно, то абсолютно истинно, само по себе; истина тождест­ венно едина, воспринимают ли ее в суждениях люди или чу­ довища, ангелы или боги»32. Конечно, это не значит, что мы

46

так же близки к истине, как боги, это не значит тоже, что мы не можем заблуждаться. Наоборот, люди от многих истин да­ леки и заблуждения, может, на земле должны почитаться наи­ более обычным явлением. Но это, по существу, не представля­ ется возражением. Когда мы заблуждаемся, утверждая, что 8 и 4 = 13, мы делаем ошибку, т. е. в этом единоличном, частном психологическом акте происходит известная неправильность. Но истины это не касается. Истина по-прежнему остается в том, что 8 + 4 = 12, и эта истина есть истина и для заблужда­ ющегося человека, хотя он ее не видит. Ведь потому-то может идти речь о заблуждениях, что есть нечто постоянное, неиз­ менное, всегда себе равное, что называется истиной. И, чтоб вернуться к нашей первой мысли, эта истина есть именно ис­ тина не опыта, а умозрения*.

Необходимо здесь, между прочим, отметить одно обстоятельство. Спор между релятивистами и абсолютистами, несмотря на видимую убедитель­ ность приведенных мною соображений Аристотеля и его последователей, до сих пор все же не представляется исчерпаным. В новейшее время он разго­ релся с новой силой. Я уже говорил вам сейчас, что в Германии вождем аб­ солютистов является прославленный ученый Эдмунд Гуссерль, профессор Геттингенского университета. Все его работы, как его личные, так и создан­ ной им школы, ставят себе основной задачей преодоление релятивизма, и — поразительное обстоятельство — Гуссерль считает себя последователем и продолжателем дела Платона. Но ему приходится, как он и сам это при­ знает, возобновить аргументацию Декарта, его прославившееся de omnibus dubitandum. Приведенные выше слова Гуссерля: «...Истина тождественно едина, воспринимают ли ее в суждениях люди или чудовища, ангелы или боги» — собственно, есть краткий итог декартовских размышлений. Де­ карт сделал опыт усомниться во всем. Он начал с принципа: de omnibus dubitandum. И вот этот опыт универсального сомнения.привел его к убеж­ дению, что у нас, у людей, есть абсолютная истина. Ибо, говорил он, мы можем сомневаться в чем угодно — в существовании Бога, внешнего мира, людей и т. д. Но сомневаясь, мы вместе с тем уже признаем, что мы, сомне­ вающиеся, не можем не существовать. Ибо как может тот, кто не существу­ ет, сомневаться. Допустим, рассуждал он, даже, что Бог или какой-нибудь могущественный злой гений захотел бы обмануть нас. Он бы мог внушить нам сколько угодно иллюзий и ложных суждений. Но одного он не мог бы добиться: отнять у нас истину о том, что мы существуем. Ибо, чтобы быть обманутым, — нужно прежде всего существовать. И стало быть, то наше суждение, что мы существуем, — есть абсолютная истина, равно обязатель­ ная и для богов, и для ангелов, и для демонов, и для людей — для всех мыс­ лящих существ.

47

Современная теория познания охотно говорит о способно­ сти человека к интуитивному познанию истины. Слово «интуи­ ция» происходит от латинского слова intueor — видеть и может быть передано на русский язык словом «непосредственное воз­ зрение». Интуиция и есть один из методов, свойственных и другим наукам, и философии, непосредственного постижения истины. Но, конечно, было бы непростительным для философа самоограничением, если бы он отверг для себя второй источник познания — опыт. О роли разума мы говорили, и вы, надеюсь, если не убедились еще — ибо вопрос слишком трудный и я коснулся в вводной лекции его лишь вскользь, — то почувство­ вали, как велика и ответственна его роль в трудном деле отыска­ ния истины. Разум, и только разум, дает и может дать нашему познанию цельность и единообразие. Но если разум дает цель­ ность, то опыт дает нашему знанию содержание. И, в сущности, философы, даже те, которые причислены историей к крайним рационалистам, никогда не боялись и не чуждались опыта. Они только хотели осмыслить опыт. Даже Гегель в своем просла­ вившемся изречении «все, что разумно, то действительно, и что действительно, то разумно»33 вовсе не хотел сказать, что опыту нужно закрыть вход в философию. Он только утверждал, что действительность не есть бессмысленное и хаотическое изуче­ ние отдельных друг от друга независимых событий и явлений. Ему, как и всякому настоящему философу, менее всего улыба­ лась мысль превратить философию в маниловские мечтания об удобном и устроенном мире. Обыкновенно приведенное выше изречение цитируют из гегелевской философии права. Но оно встречается и в других местах, и в более интересном контексте. Думаю, что будет не бесполезно привести отрывок из ею исто­ рии философии, чтоб положить до некоторой степени предел ходячему мнению об «абстрактной» философии вообще и геге­ левской в частности. «Если идеал вообще заключает в себе ис­ тину, то он не есть химера, и именно потому, что он истинен.

И такой идеал не заключает в себе празднословия; он и не бес­ силен — наоборот: он есть действительность. Конечно, разреша­ ется иметь пожелания; но если по поводу великого и истинного

48

ограничиться одними пожеланиями, это будет безбожно... Ис­ тинный идеал не должен (подчеркивает Гегель) быть действи­ тельным; он есть действительность и единственное действитель­ ное. Если какая-нибудь идея слишком хороша, чтобы быть осу­ ществленной, то тут, скорее, вина идеала, для которого дейст­ вительность слишком хороша... Ибо что действительно, то ра­ зумно. Denn was wirklich ist, ist vernünftig»34.

Вы видите, что Гегель менее всего склонен был разры­ вать с действительностью. Наоборот, он, очевидно, всеми си­ лами стремился впитать в себя или, вернее, в свою филосо­ фию всю действительность. Идеал есть только тогда идеал, когда он не то что претендует на возможное осуществление, а лишь тогда, когда он осуществлен или, по крайней мере, имеет в себе достаточно внутренних сил, чтоб быть осуществ­ ленным. Если же выбирать между идеалом, который не мо­ жет быть осуществленным, и настоящей действительностью, то может кто другой и станет колебаться или сомневаться в том, что лучше, но Гегель в этом случае не колеблется. Он смело говорит, что действительность была слишком хороша для идеала.

Я бы мог вам здесь привести целый ряд такого же рода утверждений из сочинений другого великого рационалиста — Спинозы, но у нас еще не раз будет случай говорить на эту тему и потому я пока воздержусь от новых цитат. Несомнен­ но только одно — философы, даже крайние рационалисты, всегда считались с действительностью и никогда не отворачи­ вались от нее. Нельзя, конечно, скрывать — да и надобности в том нет, что рационалистические устремления располагают человека к известного рода односторонности. Тот, кто хочет во что бы то ни стало постигнуть мир, как одно связнре и по­ нятное целое, способен в увлечении своей идеей кое-что, а иногда и многое и очень существенное, просмотреть в нем. Не только поэт, но и философ готов, если не сказать или даже не подумать, то почувствовать, что возвышенный обман нам до­ роже, чем тьма низких истин. И история философии знает не один пример, когда люди в погоне за обманом жертвовали

49