Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

В них нельзя видеть каприз отвлеченного мыслителя или даже, как иногда кажется представителям эмпирических школ, кастовую гордыню. Наоборот, в них сказывается результат самых упорных тысячелетних исканий человеческого ума. Философия с первых шагов, в особенности начиная с велико­ го Парменида, почувствовала, что она стоит пред страшной дилеммой: либо разум есть источник вечных истин, либо кро­ ме «мнений», постоянно меняющихся, колеблющихся и пото­ му неверных, человечеству не дано иметь ничего. Для тех, кто достаточно размышлял, чтобы понять, что истина самое драго­ ценное достояние человека, кто может, стало быть, вслед за Платоном, Аристотелем и Плотином, в полном сознании того, что он говорит, повторить, что философия есть το πμιώτατον, самое важное и значительное в жизни для человека, — для тех стремления рационализма и слова Фихте не покажутся только необоснованными притязаниями. Пусть они ошибоч­ ны — и, как мы увидим, русская философия всегда считала рационализм ошибочным, — но иные ошибки ценнее и нуж­ нее, чем плохо понятая истина. Поэтому даже резкий и уже совсем несправедливый протест Шеллинга по поводу «слепо­ го и безыдейного, — как он выражается, — способа естествоиспытания, установившегося всюду со времени порчи филосо­ фии Бэконом, физики — Ньютоном»27, мы не можем просто отвергнуть, не попытавшись вдуматься в его внутренний смысл и значение.

И даже философия Гегеля, представляющая собой куль­ минационный пункт развития рационализма, остается драго­ ценным достоянием человечества. Этот путь — путь Гегеля — нужно было пройти до конца. К сожалению, со всеми этими соображениями история не считалась. В ответ на крайний ра­ ционализм Фихте, Шеллинга и Гегеля XIX столетие проти­ вопоставило крайний эмпиризм, конечно, столь же ошибоч­ ный, как и крайний рационализм. Гегель говорит о разуме, черпающем все из себя, — его противники стали говорить, что единственным источником знания является опыт и что всякое знание есть постольку знание, поскольку оно вытекает

40

из опыта и оправдывается опытом. Представители опытных или, как их называют, эмпирических наук идут еще дальше. Они утверждают, что спекулятивная или умозрительная фи­ лософия есть чистая схоластика ума, никому и ни для чего не нужные тонкости и ухищрения, только загромождающие бес­ полезным и вредным даже балластом человеческое сознание. И так как, благодаря Гегелю, слава и влияние которого в 40-х годах прошлого столетия были столь исключительными, фи­ лософию отождествляли с философией умозрительной, то многие стали оспаривать и право на существование какой бы то ни было философии.

Это, конечно, вполне естественно, ибо, как известно, вся­ кая реакция есть не что иное, как переход от одной крайности в другую: ведь сила и направление движения отталкиваемого предмета определяется не свойствами самого предмета и не со­ знательными целями, а характером полученного им толчка. Но далеко не все то, что естественно, вместе и истинно. Опытные науки вправе, конечно, были протестовать против пренебрежи­ тельного отношения умозрения к опыту. Но думать, что один опыт может дать знание и истину, есть великое, величайшее за­ блуждение. Кант начинает свою «Критику чистого разума» сло­ вами: всякое знание начинается с опыта. Начинается, конечно, но не кончается. Если бы у нас был только опыт, мы бы нако­ пили бесконечное, но и беспорядочное количество отрывочных фактов, среди которых мы беспомощно блуждали бы, точно в лесу. Данные опыта превращаются в знание, и в знание науч­ ное. Как это происходит, каким образом случайное и беспоря­ дочное многообразие фактов превращается в систему стройных и связанных взаимно научных положений — это основная проблема основной же части философии, именуемой теорией познания. Когда мы займемся ею, вы убедитесь, что для фило­ софа так же непростительно пренебрегать умозрением, как и отворачиваться от фактов. И что на деле даже такие крайние рационалисты, какими в новейшее время были Декарт, Спино­ за и Гегель, никогда от фактов не отворачивались. Конечно, их рационалистические устремления иной раз мешали им видеть

41

кое-что и даже очень существенное? Но ведь не видеть кое-че­ го не значит ничего не видеть. Наоборот, и тот, и другой, и тре­ тий часто поражали даже своих врагов проницательностью своей. Словом, если в XIX столетии нередко и слышались го­ лоса, оспаривавшие у философии ее право считаться наукой наряду с другими науками, то в этом, скорее всего, нужно ви­ деть историческое недоразумение. В последние годы такие го­ лоса раздаются все реже и реже. И — поразительная вещь — в настоящее время нередки и у нас, и заграницей попытки воз­ вращения даже к гегелевской философии. Сейчас Гегелем зани­ маются больше, чем другими философами. Литература о нем все разрастается.

Итак, у философии есть свой предмет изучения. Второй вопрос: есть ли у нее свой особый метод изучения предмета или она пользуется теми же методами, какие находятся в рас­ поряжении у других наук? Мы видели, что вопрос этот оказы­ вается спорным: одни требуют для философии исключительно умозрительного метода, другие — исключительно опытного, третьи настаивают на том и другом. Конечно, соблазнительнее всего было бы принять мнение первых. Если бы действительно «разум, черпающий все в себе», как говорил Гегель, мог оказа­ ться источником всех знаний и всей полноты истины, о кото­ рой мечтают и к которой стремятся люди, — это, казалось бы, обеспечивало бы философии окончательное торжество если не в близком, то хотя бы в отдаленном будущем. Ибо разум при­ надлежит человеку и мы вправе были бы думать, что если мы будем и терпеливо черпать из него, то в конце концов исчерпа­ ем его до конца. Действительность же, которую мы постигаем опытным путем, границ не имеет — и во всяком случае мы не можем приблизительно указать, где ее границы. Мы можем знать как угодно много, но у нас никогда не может быть уве­ ренности, что мы знаем все. К примеру, пока люди не знали Австралии, они были убеждены, что все лебеди — белы. Попа­ ли в Австралию, и оказалось, что «опыт» их обманул: есть не только белые, но и черные лебеди. И всякое опытное познание по своей природе именно таково, что мы не можем принять его

42

безусловно, а всегда принимаем условно, с ограничением, кото­ рое можно выразить в словах: «насколько нам из нашего опыта известно». Так что, в сущности, до открытия Австралии люди не вправе были говорить: все лебеди белы, а должны были бы

кэтому положению прибавить ограничивающее его условие.

Итак по поводу каждого знания, полученного из опыта. Если принять это в соображение, то станет понятным стремление людей к чисто умозрительной философии.

Прочное знание возможно лишь постольку, поскольку обеспечивается право за умозрением. И, если бы оказалось, что такое право ни на чем не основывается, мы бы пришли к безнадежному скептицизму, т. е. к уверенности, что у людей не может быть прочного знания. И в философии тоже с древ­ нейших времен существовали целые школы, исповедывавшие скептицизм, т. е., повторяю, доказывавшие, что у нас не может быть настоящего познания. Скептиками были уже софисты, особенно прославившийся софист Протагор, с учением кото­ рого боролся Сократ, а потом Платон, Аристотель и другие философы. Протагору принадлежат два ставших знаменитыми изречения: первое — человек есть мера всех вещей; второе — каждому утверждению можно противопоставить (как одина­ ково истинное) утверждение противоположное28. Наши сведе­ ния о софистах очень ограничены. Все, что мы знаем о них, мы знаем только из сообщений их противников, так как время не сохранило нам ни одной работы, принадлежавшей кому-нибудь из них. Но что касается приведенных двух утверждений Протагора, то не может быть никакого сомнения ни в том, что они в действительности принадлежат ему, а так­ же и ни в том, что они как нельзя лучше выражают сущность учения софистов.

В сочинениях Платона и Аристотеля о них так много гово­ рится, — конечно, чтоб доказать их неосновательность, — что со­ вершенно недопустимо предположение, будто софистам припи­ сывается не то, что они говорили. Кроме того, поразительно, что, хотя Платон и Аристотель презирали софистов, как людей, кото­ рые ищут не столько истины, сколько большой платы за свое

43

преподавание, все же с их идеями очень считались и с ними серьезно боролись. И вообще скептицизм или — как его иначе называют — релятивизм, т. е. учение об относительности и условности человеческого познания, не изжит и до настоящего времени. И нужно сказать, что в общей экономии человеческого творчества скептицизм играет не только отрицательную роль, но

исерьезную, даже огромную положительную роль. Человеческая природа склонна к лени, пассивности, ко сну. Все, что нас про­ буждает, что беспокоит нас, — нам не только полезно, но даже

необходимо. Сократ сам себя называл μύωψ, что значит овод или шпора (Apologie ЗОе)29. Если бы не было софистов с их уничто­ жающей критикой человеческого познания, — не было бы, быть может, и Сократа, а стало быть Платона с Аристотелем, поло­ жившего основание настоящему научному знанию. И в новей­ шее время повторилось то же: скептицизм Юма пробудил от догматической дремоты, по его собственному признанию, Канта,

иможно с уверенностью <сказать>, что не было бы у нас «Кри­ тики чистого разума», если бы Кант не знал сочинений Юма. Но, конечно, это не значит, что релятивизм может быть научно оправдан. Наоборот, уже древние увидели, что релятивизм за­ ключает в себе внутреннее противоречие. Причем это относится не только к индивидуальному, но и к специфическому реляти­ визму. Что это значит — мы сейчас увидим.

Протагор утверждает: человек есть мера вещей. Это может быть истолковано в двояком смысле. Во-первых, каждый отде­ льный человек, Иван, Петр, Наполеон, Александр Македон­ ский, есть мера вещей, т. е. как он отмерил, так и отмерил, и что ему кажется истиной, то и есть истина. Стало быть, истина Наполеона — одна, истина Александра Македонского — другая

ит. д. Сколько людей, сколько отдельных лиц или, как гово­ рят, индивидуумов, столько и истин. Таков релятивизм инди­ видуальный — это крайнее выражение скептического, во всем сомневающегося умонастроения. Специфический же реляти­ визм учит, что всякая наша истина есть только истина челове­ ческая. Т. е. для всех людей — истина одна. Но для иных су­ ществ, т. е. не для людей, то, что кажется нам истиной, может

44