Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

хотя есть предание, что и Пифагор не любил называть себя мудрецом, а называл философом21. Зато софисты Протагор и Горгий гордо себя называли σοφοί, т. е. Мудрецами. И в этом сказалась основная разница между софистами, с одной сторо­ ны, и их противниками Сократом и его учениками, с другой

стороны22. Сократ, который всегда утверждал, что он знает, что ничего не знает и что в этом его главное и единственное пре­ имущество пред другими людьми, которые, зная так же мало, как и он, заблуждаются, воображая, что они знают все, Сократ, конечно, не мог и не хотел считать себя мудрецом. Он любил, ценил истину, видел в ней величайшее благо и последнюю че­ ловеческую цель — но всей истиной он не обладал и лишь стремился к ней. Софисты же, которые, по крайней мере в изображении Платона, странствовали по городам, чтобы обуче­ нием всему, что относится к образованию, к наукам и искусст­ вам (особенно искусству красноречия), зарабатывать деньги — софисты, конечно, представляли себя своим ученикам и вообще публике в качестве людей всезнающих и всеумеющих. Они и называли себя мудрецами. Но, несмотря на свой огромный вре­ менный успех, софисты должны были в конце концов уступить пред гением Сократа и его последователей. Приговором исто­ рии их деятельность и их учение были осуждены. Вместе с ними забыто и слово σοφοί, мудрецы, которым они себя называ­ ли. И подобно тому как идеи Сократа победили, так и слова φιλόσοφος и φιλοσοφία остались как обозначение людей и дела, отдающих себя на служение высшей истине.

Мы сказали, что философия есть наука, стремящаяся к до­ стижению цельного единства в наших представлениях и мыс­ лях о совокупности всей действительности. Но может ли она тогда считаться самостоятельной наукой? Не выпадет ли на ее долю скромная, почти незначащая роль — лишь подводить ито­ ги тому, что сделали другие науки? Ведь действительность, и только действительность, изучает каждая частная наука. Прав­ да, частная наука интересуется только какой-нибудь одной сто­ роной действительности. Но все вместе науки охватывают как будто бы всю действительность и философии остается только

35

сложить руки и отойти в сторону. Но это — только видимость. Постижение смысла целого отнюдь не есть то же самое, что изучение его отдельных частей. Больше того: даже части могут быть правильно поняты лишь тогда, когда мы поймем, каково их взаимное отношение друг к другу и какую роль они играют в целом. Это легко пояснить на простом примере. Представьте себе, что какой-либо из обитателей луны, никогда не видевший человека, вдруг нашел бы отрезанную человеческую руку. Как бы детально и точно он ни изучил все мускулы и нервы руки, никогда ему не догадаться о том, какой смысл и назначение имеет этот странный предмет. Или другой, менее фантастиче­ ский пример. Если вам попадутся части какой-нибудь неизве­ стной машины, все ваши попытки найти смысл и значение этих частей будут совершенно бесплодны, если вам останется неизвестной идея машины.

Так что величайшая ошибка думать, что можно механи­ чески, внешним образом объединить, сколотить разрозненные данные многочисленных наук в одно целое. С уверенностью можно утверждать противоположное: каждая отдельная наука только потому и является наукой, что она, сознательно или бессознательно, получает известные директивы или, если угодно, питательные соки из тех «корней всего» (ριζώματα πάντων), которые составляют специальный предмет изучения философа. Так что если бы случилось, что философия при­ шла бы к открытию чего-либо совершенно нового, то это бы отразилось на судьбе всех наук. Да оно так, в сущности, и было. Собственно говоря, не физики, не химики и не астроно­ мы открыли общую закономерность в явлениях мира. Наобо­ рот, только тогда, когда философский ум выдвинул идею о необходимой связи явлений, стали возможны отдельные по­ ложительные науки. Ведь и сейчас ни физик, ни химик, ни астроном не может доказать этого общего принципа. Этот принцип, на котором держатся все положительные науки,

принимается ими целиком из философии и обосновывается в той части философии, которая называется теорией познания. И пусть сегодня теория познания опровергнет этот принцип,

36

физика, химия и другие опытные науки потеряют всю так прельщавшую нас достоверность своих выводов. То же и в об­ ласти науки о духе. Этика — вторая часть философии, — и только этика, может вывести идею добра, как самостоятель­

ного или, употребляя философский термин, автономного на­ чала. И в настоящем курсе, когда нам придется говорить о те­ ории познания и этике в русской философии, выяснится, до чего отдельные науки, естественные или науки о духе — психология и история, бессильны были бы оправдать те основные предпосылки, благодаря которым они существуют, если бы на помощь им не пришла философия.

Так что разговоры о том, что у философии нет своего осо­ бого предмета изучения и своего особого дела, можно признать безусловно неправильными и не заслуживающими внимания.

У философии есть свой предмет изучения и свое особое дело. Это почувствовали и верно выразили уже древние. Это же при­ знают и наиболее значительные из новейших философов. Если же все-таки в последние 75 лет часто раздавались голоса лю­ дей, отвергавших за философией право на самостоятельное су­ ществование, — то это объясняется особыми историческими условиями культурного состояния Европы за последнее столе­ тие. Исторический процесс не есть простое течение и постепен­ ное развитие явлений. Потому и говорят процесс, что истори­ ческие события не текут спокойно, как вода в широкой реке, а постоянно, в зависимости от тех или иных для нас случайных и непостижимых причин, то слишком задерживаются, то, на­

оборот, несутся вперед почти со сказочной быстротой. История знает свои приливы и отливы, история знает и полную недви­ жимость. XVII, XVIII и первая часть XIX столетия были эпо­ хой неслыханного расцвета философии. За 200 с лишним лет мы можем назвать чуть ли не целую дюжину крупнейших фи­ лософских имен, из которых каждое знаменовало собой чуть ли не эпоху. Бэкон, Декарт, Спиноза, Лейбниц, Локк, Юм, Кант, Фихте, Шеллинг, Гегель, Шопенгауэр — я уже не говорю об остальных, менее значительных своим философским творчест­ вом — стоит только назвать этих людей, чтобы понять, какими

37

гигантскими шагами двинулась вперед европейская философ­ ская мысль. Но именно потому уже во второй половине XIX ве­ ка почувствовалась ясно выраженная антифилософская реак­ ция. Философия в процессе своего развития дошла до крайней степени рационализма, до твердого и непоколебимого убежде­ ния, что у нее есть свой особый, как выражались, королевский путь — via regia, — путь совсем не тот, которым движутся остальные науки, и что, идя этим особым своим путем, она мо­ жет прийти к той последней истине, к которой она стремится. Этот особый, королевский путь есть путь чистого, независимо­ го от всякого опыта созерцания — или, как принято говорить в философии, путь a priori, в противоположность пути a poste­ riori, которым следуют другие науки.

Для Гегеля, величайшего из рационалистов, идеалом фило­ софского достижения казалась именно возможность все наше познание вывести из чистого разума. Его девизом было: разум, черпающий все из самого себя. Правда, у философии с древней­ ших времен всегда была наклонность отдавать предпочтение ис­ тинам, добываемым разумом, без помощи опыта, пред истинами, добываемыми из опыта. Уже элеатская школа (VI век до Р. X.) искала истину только в том, что может открыть разум. Ее глава Парменид (544-450), оказавший огромное влияние на последую­ щую философию, различал между истиной и мнением. Истина — то, что дает разум; мнение — то, что мы получаем из опыта Он говорил: «Ты должен все узнать — и непоколебимое сердце совер­ шенной истины и мнения смертных, в которых нет достоверно­ сти»23. Первая непоколебимая, вечная, неизменная истина откры­ вается только разуму и в самом разуме, вторые же, мнения смертных, добываются опытом, и в них нет ни прочности, ни неиз­ менности, ни той высшей достоверности, которая является уделом последней совершенной, вечной истины. У древних потому имен­ но, что они так упорно и настойчиво искали вечной истины, из всех наук особенно высоко ценилась и считалась наиболее близ­ кой к философии математика. По преданию, на двери академии, в которой преподавал Платон, было написано: ουδείς άγεωμέψητος εισίτω, т. е. кто не знает геометрии, тот пусть сюда не входит24.

38

Древние полагали, что философия должна и может достигнуть того идеала достоверности, которого достигла математика. И эта тенденция сохранилась в философии до настоящего времени.

ВДекарте и Спинозе, а затем и в Лейбнице — она проявилась

сособой силой. Главное сочинение Спинозы называется Ethica, ordine geometrico demonstrata — и изложено так, как излагается геометрия: начинается с определений и аксиом и затем, при по­

средстве теорем и доказательств, он постепенно переходит от од­ ного положения к другому и так до самого конца25.

Только во второй половине XVIII столетия впервые про­ тив рационализма выступил знаменитый кенигсбергский фи­ лософ Эммануил Кант — со своей «Критикой чистого разу­ ма». В этом сочинении Кант, как это видно из заглавия, поставил вопрос о пределах достижения чистого разума.

С «Критикой чистого разума» нам придется часто сталкивать­ ся, т<ак> к<ак> влияние Канта на последующее развитие фи­ лософской мысли было безмерно, хотя русская философия всегда боролась с ним. Пока скажу только, что, несмотря на то громадное значение, которое даже уже современники при­ давали философии Канта, «Критика чистого разума» не толь­ ко не сдержала дальнейших притязаний рационализма на пол­ ное господство, но как будто бы даже поощрила их. Кант свою критику разума начинает с того, что противопоставляет суждения a priori, как имеющие своим источником разум, суждениям a posteriori, как имеющим своим источником опыт. Это именно противопоставление привело Канта к сознанию об ограниченности доступных разуму задач, — но его преем­ ники по своему истолковали слова учителя. Фихте, живший

иписавший еще при Канте, заявляет: «Наукоучение отнюдь не спрашивает опыта и не обращает на него никакого внима­ ния. Оно должно было бы быть истинным, если бы даже не могло существовать никакого опыта, и оно было бы уверено,

что всякий возможный в будущем опыт должен был бы отве­ чать выставленным им законам»26.

Эта, в своем роде, замечательная формулировка требова­ ний крайнего рационализма имеет, конечно, глубокий смысл.

39